Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 26 – Андрей Любимов

— Или подложить новые.

Он посмотрел на неё с коротким, острым вниманием.

— Именно это я и собирался сказать.

Елизавета развязала шнурок, раскрыла тетрадь и стала листать быстро, но не суетно. Первые страницы казались теми же: даты, суммы, сокращения, знакомые условные знаки. Потом — пропуск. Вырванный лист. Ещё один. На одном месте остался только корешок бумаги, на другом нож прошёл чище.

— Оболенская, — тихо сказала она. — Всё, что шло подряд по последним заказам, выдрано.

— Значит, воры нашли не всё, что искали ночью.

— Или нашли слишком много и испугались.

Между страниц, ближе к середине, что-то шуршало. Елизавета остановилась и осторожно вынула узкую полоску кремовой бумаги, сложенную вдвое. Не лист из книги. Не случайная закладка. Бумага была плотнее, дороже, с лёгким запахом пудры.

Она развернула её.

Почерк был незнакомый — не княгини, не Лизы и не угрожавшего ей человека. Более женственный, округлый, но с нервным нажимом.

«Если станут искать не в аптеке, ищите у неё в спальне. В чёрной книге аптекаря записано всё».

Ни подписи. Ни обращения.

Несколько секунд в аптеке стояла тишина, в которой слышно было только, как потрескивает дровами печь в задней комнате.

— Это подложили, — сказал князь.

— Необязательно.

— Вы так уверены?

— Нет. Но тот, кто хотел отвести нас от книги, не стал бы возвращать тетрадь с такой явной подсказкой. Это слишком грубо. А вот человек, который не успел добраться до другого укрытия, мог оставить нам след нарочно.

— У неё, — повторил он. — У кого? У моей тётки? У Лизы?

Вот в этом и была главная трудность. Записка нарочно или случайно оставляла место для двух толкований.

Елизавета сложила полоску и убрала в карман.

— В спальне не у Лизы, — сказала она. — Здесь не сказали бы «у неё». Здесь бы написали проще. Значит, речь о женщине, чья спальня очевидна тому, кто пишет. О княгине.

Алексей ничего не ответил сразу. Только чуть заметно кивнул — не в знак согласия, а скорее в знак того, что аргумент принят и будет проверен.

— Вас снова вызовут в дом, — сказал он.

— Или не вызовут вовсе, а вышвырнут при входе.

— В доме сейчас слишком много людей, которые желают говорить от имени покойной и слишком мало тех, кто понимает, что происходит. Если я приведу вас сам, вышвырнуть будет труднее.

Елизавета посмотрела на него пристальнее.

— Вы хотите привести меня как кого? Аптекаршу? Свидетельницу? Или женщину, которую удобно запугать и заставить отдать всё найденное?

Последние слова были жёстче, чем следовало. Но он, как ни странно, не разозлился.

— Я хочу привести вас как человека, которого моя тётка звала перед смертью, — сказал князь. — Это единственный довод, против которого в доме пока не смогут спорить открыто.

— Пока?

— До тех пор, пока не найдут иной способ выставить вас виновной.

Его прямота была неприятной, но полезной. С ней хотя бы не приходилось тратить силы на угадывание.

Елизавета закрыла тетрадь и на миг прижала ладонь к её обложке. Возвращённая книга, вырванные страницы, новая записка, чёрная книга аптекаря — всё это пахло уже не просто заговором, а чужой аккуратно устроенной войной, где каждый шаг был рассчитан так, чтобы она либо опоздала, либо ошиблась, либо скомпрометировала себя сама.

— Я поеду, — сказала она.

На этот раз в его взгляде скользнуло не удивление, а что-то более сложное — мрачное уважение. Оно исчезло почти сразу, но она успела его заметить.