Книга Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини, страница 24 – Андрей Любимов

— Мы забираем это, — сказал он.

— Я не могу… — начал Беккер.

— Можете, — оборвала Елизавета. — Потому что если этот след подтвердится, он связан со смертью княгини.

Беккер сник окончательно.

Когда они вышли из лавки обратно в зимний день, воздух показался резче, чем прежде. Город шумел как обычно — колёса, голоса, дворники, редкий собачий лай, — но для Елизаветы всё это уже отодвинулось. В руках у неё был завёрнутый в бумагу фарфоровый флакон, слишком лёгкий для того веса, который теперь приобрёл.

— Вы знали, что Лиза бывала у фарфоровщика? — спросила она, когда они остановились у экипажа.

— Нет.

— И всё же вы не удивлены.

— Удивлён, — сказал князь. — Но не настолько, чтобы это меня остановило.

Он помог ей подняться в экипаж. На этот раз движение было безупречно вежливым и одновременно удивительно осторожным, словно он помнил о её синяке лучше, чем она сама.

Когда дверца захлопнулась, он сел напротив и несколько секунд молчал.

— Вы понимаете, что теперь выглядите не только свидетельницей, но и участницей? — спросил он наконец.

— Это я поняла ещё ночью, когда ко мне влезли за тетрадью.

— Нет. Теперь — официально. Есть квитанция с инициалами Лизы. Есть фарфоровщик, который её узнал. Есть тайные заказы для моей тётки. Если эта цепь всплывёт до того, как мы поймём её смысл, вас сделают удобной виновной.

— А вас?

— Меня — нет. Но могут сделать удобным наследником.

Он произнёс это так спокойно, что Елизавета на секунду перестала дышать.

Вот оно. То, что до сих пор стояло за его холодом. Он не только искал убийцу. Он сам уже находился под прицелом подозрения, пусть пока и невысказанного.

— Вы выиграли от смерти княгини? — спросила она.

Вопрос был грубее, чем дозволял приличный разговор. Но он не моргнул.

— Возможно. Именно поэтому мне нужен настоящий убийца, а не удобная версия.

— И вы ждёте, что я поверю вам на слово?

— Нет. Я жду, что вы будете достаточно умны, чтобы не верить никому на слово, включая меня.

Экипаж тронулся. Флакон лежал у неё на коленях, завёрнутый в бумагу. Она чувствовала его форму даже через ткань перчаток.

— Мне нужно проверить след, — сказала Елизавета. — Не обещаю точного ответа сразу, но я смогу понять хотя бы класс состава.

— В аптеке?

— Да.

— Одной вам нельзя.

— Вы собираетесь поселиться у меня за ширмой?

Он впервые за всё время по-настоящему усмехнулся. Очень коротко. Почти незаметно. Но от этого его лицо неожиданно утратило часть жёсткости, и именно это оказалось опаснее любой сухой любезности.

— Нет, — сказал он. — Я просто пришлю человека у двери.

— Из ваших?

— Из тех, кому пока доверяю.

— С каждым часом это звучит всё менее убедительно.

— Для меня тоже.

Они замолчали. За окнами проплывал Петербург — зимний, строгий, равнодушный к частным трагедиям. Елизавета смотрела на серые фасады и вдруг ясно поняла, что её больше не мучает главный ужас первых часов: невыносимая невозможность происходящего. На его месте возникла другая, более опасная ясность. Она уже не просто выживала в чужом времени. Она начала в нём действовать.

Экипаж остановился у аптеки.

Но едва князь открыл дверцу и первым вышел на мостовую, как выражение его лица изменилось. Не резко — слишком он был сдержан для резких перемен, — но достаточно, чтобы Елизавета сразу насторожилась.