Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 88 – Полина Мирская

Алёна улыбнулась. Впервые за весь этот долгий, тяжёлый день.

— Агафья! — позвала она. — Принесите мне ваши шпильки. Медные. Те, что от матушки остались.

Медь против мышьяка — это была старая проба. Старая для неё: Алёна помнила её по истории аналитической химии, по главе о знаменитых отравлениях прошлого. А здесь её придумали всего года полтора назад, в Германии, и в Велиграде о ней, скорее всего, никто ещё не слышал. Если в соляную кислоту, где растворён подозрительный порошок, опустить чистую медную полоску и подогреть — мышьяк осядет на меди серым, тусклым налётом. Как будто медь потускнела от старости. А без мышьяка медь останется блестящей.

Просто. Наглядно. Без всяких сложных приборов.

Соляная кислота в аптеке гильдии будет наверняка — без неё не готовится половина лекарств. Свеча будет. Склянка будет.

А медь — в волосах.

Весь вечер Алёна сидела над Агафьиными шпильками. Отбирала самые чистые, тонкие. Начищала их мелом и уксусом до блеска. Потом проверила — на своём, домашнем мышьяке, взятом из чулана, на крошечной щепотке, в соляной кислоте, над свечой.

Медь потускнела. Посерела. Покрылась тусклым тёмным налётом — будто её окунули в сажу.

Потом — на чистой магнезии. Медь осталась блестящей, как новенький пятак.

Агафья, следившая за этим из-за плеча, перекрестилась.

— Барыня, — прошептала она. — Это ж прямо как в сказке. Шпилька яд чует.

— Не чует, Агафья. Просто мышьяк любит медь больше, чем магнезию.

— Любит, — повторила Агафья задумчиво. — Ишь ты. Яд — а тоже любит.

Генерал пришёл в последний вечер перед испытанием позже обычного. Почти в полночь.

Он вошёл в лавку, где горела одна свеча, и остановился. Алёна сидела у печки, на его обычном месте, на лавке, и смотрела на огонь. Перед ней на табурете лежали четыре начищенные медные шпильки.

— Ефим? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет вестей, — сказал генерал. — На тульском тракте метель. Три дня. Почта не ходит. Обозы стоят.

Алёна кивнула. Она ждала этого.

Генерал сел рядом с ней на лавку. Близко — так, что она чувствовала его тепло. Теперь, после операции, он был горячим всегда. Как печь, в которой никогда не гаснет огонь.

— Алёна, — сказал он. — Если письма не успеют. Если суд…

— Не надо, — сказала она тихо.

— Я ещё ничего не сказал.

— Вы хотели сказать, что заплатите. Выкупите закладную. Отдадите Сысоеву.

Генерал помолчал.

— Хотел, — признал он.

— Не надо, — повторила Алёна. Она повернулась к нему. Свеча отражалась в его глазах — нет, не отражалась. Горела в них сама. — Ярослав Всеволодович. Если вы заплатите, Штраль победит. Он скажет, что вдова Вересова держится на генеральских деньгах. Что лавка — генеральская. Что крем — генеральский. И я — тоже. Генеральская. Купленная.

— Мне плевать, что скажет Штраль.

— А мне нет. — Она помолчала. — Мне не плевать, что подумаете вы. Потом. Через год. Через десять.

Генерал ничего не ответил. Только взял её руку. Повернул ладонью вверх. И положил в неё одну из медных шпилек.

— Тогда завтра, — сказал он, — победите сами.

— А если не смогу?

— Сможете. — Он сжал её пальцы вокруг шпильки. Рука у него была горячей. — Вы вынули из меня кусок колдовского льда, который не могли найти лучшие целители империи. Что вам какой-то Штраль.

Алёна засмеялась. Тихо, сквозь подступившие слёзы.