Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 84 – Полина Мирская

Сначала слабое — как от свечи. Потом сильнее. Серо-голубая кожа вокруг разреза на глазах начала розоветь. Чёрные прожилки бледнели, истончались, исчезали — от середины груди к рёбрам, от рёбер к ране, — будто кто-то стирал их тряпкой. Холодный пот на лбу генерала высох. Губы потеряли синеву.

А потом пламя всех свечей в комнате — все шесть, что Алёна велела зажечь для света, — одновременно дрогнуло. И наклонилось. Не от сквозняка — окна были закрыты. Все шесть язычков наклонились в одну сторону. К столу. К нему.

Как цветы поворачиваются к солнцу.

Брюсов уронил салфетку.

Грохотов у двери медленно опустился на колени и закрыл лицо руками. Его плечи тряслись.

— Вернулся, — услышала Алёна его глухой голос. — Огонь вернулся. Слава тебе, Господи. Вернулся.

Рану она не зашила. Как с Ефимом — оставила полоску выкипяченного полотна, чтобы шёл отток. Наложила повязку. Брюсов помогал ей молча. Время от времени он поглядывал на неё, и в его взгляде было что-то, чего Алёна раньше не видела у взрослых мужчин. Так смотрят ученики на учителя, который только что показал им, что мир устроен совсем не так, как написано в учебнике.

— Когда он проснётся? — спросил Брюсов, когда всё было кончено.

— Скоро. Минут через десять-пятнадцать. Его будет тошнить. Это от эфира. Это пройдёт.

Брюсов кивнул. Потом медленно, тяжело опустился на сундук у стены.

— Сударыня, — сказал он. — Я тридцать лет был врачом. Я думал, что знаю о человеческом теле всё, что можно знать. А сегодня вы усыпили человека эфиром, вынули у него из-под рёбер кусок колдовского льда и не дали ему истечь кровью. Без магии. Чистыми руками и кипячёной водой. — Он снял очки и долго протирал их платком. — Я не знаю, кто вы. Но если вы позволите… Я хотел бы учиться у вас. Сколько бы мне ни осталось.

Алёна смотрела на этого старика, и у неё щипало глаза.

— Доктор, — сказала она. — Вы сегодня спасли его так же, как и я. Без вас я бы не справилась с кровью.

— Справились бы, — покачал головой Брюсов. — Но спасибо, что говорите.

Генерал проснулся через двенадцать минут.

Его действительно тошнило. Долго, мучительно. Алёна держала таз и вытирала ему лицо мокрым полотенцем. Потом он откинулся на подушку — бледный, измученный, мокрый от пота.

И тёплый.

Она коснулась его лба. Горячий. Не от лихорадки — от жизни. Тот самый жар, как в первый день, когда он поймал её за локоть в лавке.

Он открыл глаза.

Янтарные. Почти золотые. И в самой их глубине — огонь. Живой, яркий, весёлый — как костёр в ночи, а не угли под пеплом.

— Алёна, — сказал он хрипло. Просто — Алёна. Без отчества.

— Я здесь.

— Я чувствую его. — Он медленно поднял руку и положил ладонь на повязку на боку. — Огонь. Он проходит. Ничего не держит. Впервые за полгода.

— Я знаю.

— Я чувствую крылья, — прошептал он. — Они там. Под кожей. Ждут.

— Они подождут ещё немного, — сказала Алёна. — Пока рана не заживёт. Если вы сейчас обернётесь, разорвёте всё, что я зашивала. Ну, не зашивала. Но всё равно.

Он смотрел на неё, и огонь в его глазах горел так ярко, что ей было трудно выдержать этот взгляд.

— Вы что-то сказали, — заметила она, отводя глаза. — Когда засыпали. Про лаванду. И про серые глаза.

— Сказал? — Генерал чуть нахмурился. — Не помню. Эфир, должно быть.

— Должно быть.