Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 82 – Полина Мирская

Готовились два часа.

Алёна командовала, и никто не спорил. Ни Брюсов, ни Грохотов, ни двое солдат, приставленных носить воду, ни адъютант, у которого от вида разложенных инструментов позеленело лицо.

Окна — настежь, на пять минут, чтобы выветрить спёртый воздух. Потом — закрыть и снова топить. Стол из первой комнаты — перенести к окну, к свету, застелить выкипяченной простынёй. Воду — кипятить в двух котлах. Инструменты — в кипяток: ножи, щипцы, ножницы, пинцеты, иглы. Брюсов принёс свой хирургический набор — потёртый кожаный футляр с серебряными инструментами, — и когда Алёна бросила их в кипяток, он только вздохнул, но промолчал.

Руки — мыть. Мылом. Горячей водой. Долго. Потом — спиртом.

И ещё одно. Свечи Алёна велела поставить на подоконник и на полку у двери — не ближе сажени к столу, а печную заслонку прикрыть. Грохотов не понял зачем, но спорить не стал. Брюсов понял — когда увидел пузырёк.

Брюсов мыл руки впервые в жизни перед операцией. Алёна видела, как он морщится от спирта, жгущего кожу. Но он мыл. Молча. Тщательно. Как она показала.

— Когда я был студентом, — сказал он, не поднимая глаз от таза, — один старый профессор-акушер твердил нам, что перед родами надо мыть руки. Над ним смеялась вся академия. Я тоже смеялся.

— А теперь?

— А теперь мою, — сказал Брюсов. — И стыжусь, что смеялся.

Последним Алёна достала из сумки маленький пузырёк тёмного стекла с притёртой пробкой.

— Что это? — спросил Брюсов.

— Серный эфир.

— Капли Гофмана? От обмороков? — Брюсов нахмурился. — Зачем?

Алёна вынула пробку. По комнате пополз сладковатый, удушливый запах.

— Чтобы он уснул, — сказала она. — Так крепко, что не почувствует ножа.

Брюсов уставился на неё.

— Эфиром? Усыпить? Такого не бывает.

— Бывает, доктор. — Алёна сложила в несколько слоёв чистую салфетку. — Пары эфира, если ими дышать, сначала опьяняют, потом усыпляют. Глубоко. Человек не чувствует боли. Потом, когда перестаёт дышать эфиром, — просыпается. Нужно только не переборщить. И следить за дыханием. И держать подальше огонь: пары эфира тяжёлые, стелются низом и вспыхивают от свечи, как порох.

— Откуда вы… — начал Брюсов и осёкся. Покачал головой. — Впрочем, я уже понял, что этот вопрос задавать бесполезно.

Генерал, лежавший на столе под простынёй, усмехнулся.

— Я задавал его десять раз, доктор, — сказал он. — Ответа так и не получил. Привыкайте.

Алёна подошла к нему. Наклонилась. Он смотрел на неё снизу вверх — бледный, с тенями под глазами, но спокойный. Совершенно спокойный.

— Вы боитесь? — спросила она тихо.

— Нет, — сказал он. — А вы?

— Очень.

— Это хорошо. — Он чуть улыбнулся. — На границе я верил только тем, кто боится. Те, кто не боится, обычно делают глупости.

Она поднесла к его лицу салфетку, смоченную эфиром.

— Дышите глубоко. Будет немного странно. Голова закружится. Так и должно быть. Считайте вслух.

— До скольки?

— Пока не уснёте.

Он вдохнул. Поморщился от запаха. Вдохнул снова.

— Раз, — сказал он. — Два. Три.

На «семи» голос стал тягучим. На «одиннадцати» — неразборчивым. На «четырнадцати» он пробормотал что-то, отчего Грохотов, стоявший у двери, закашлялся, а Брюсов удивлённо поднял брови, — что-то про лаванду и про то, что у неё, кажется, серые глаза, — и затих.

Алёна провела пальцем по его ресницам — веко не дрогнуло. Ущипнула за руку. Никакого движения. Дыхание — ровное, глубокое, спокойное.