Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 80 – Полина Мирская

— Его превосходительство дали мне отпуск, — объявил он. — Говорят — поезжай к матушке на Рождество. А по дороге, говорят, заверни в Сосновку под Тулой. Возьми у управляющего шкатулку. И вези сюда. А ежели кто по дороге спросит, что везёшь, — говори, мёд от матушки. А ежели не поверят…

Он похлопал по пистолету и широко ухмыльнулся.

Ираида Степановна написала записку управляющему — длинную, обстоятельную, с подробным описанием шкатулки, — и вручила Ефиму вместе с узелком пирогов на дорогу. Ефим поклонился ей в пояс, поцеловал руку Алёне, отдал честь Тимке и Фосфору и уехал. Туда — четыре дня. Обратно — четыре. Если не задержат метели.

До испытания оставалось пятнадцать дней.

Следующие дни слились в один.

Новый сарай наполнился. Марфа привезла травы — вдвое больше, чем в прошлый раз. Её кум-винокур — две новые бочки спирта, «за полцены, раз уж погорели». Пасечник — воск. Мясник — сало.

Котлы на печи снова кипели день и ночь. Алёна заново делала всё, что сгорело: мазь для лазарета, сборы, бинты, мыло. Крем для петербургских подруг княгини. Агафья растапливала сало, Ираида Степановна резала и кипятила полотно, Тимка носил воду и толок коренья, Марфа, оставшаяся помогать на неделю, перебирала травы и ворчала на всех, но работала быстрее всех.

А по ночам, когда все засыпали, Алёна садилась за рецептурный журнал Павла Ивановича и учила.

Латынь у неё была — университетская, фармацевтическая, вдолбленная на всю жизнь. Но здешняя фармакопея отличалась от той, к которой она привыкла. Половины лекарств, которые она знала, здесь ещё не изобрели. Зато здесь были десятки других, о которых она слышала только на лекциях по истории фармации. Каломель. Сулема. Рвотный камень. Порошок Довера. Териак. Шпанские мушки. Лекарства, которыми больше вредили, чем лечили, — но которые ей придётся знать назубок. Названия, дозы, способы приготовления. Иначе Штраль срежет её на первом же вопросе.

Она учила до тех пор, пока буквы не начинали плыть перед глазами. Потом засыпала прямо за столом, положив голову на журнал. А утром Агафья будила её, ворча и плача одновременно, и всё начиналось сначала.

На четвёртый день после Рождества в лавку пришёл доктор Брюсов.

Он вошёл, когда очередь у прилавка как раз схлынула. Снял цилиндр — впервые за всё время их знакомства. Постоял у двери, опираясь на трость с совиной головой, будто не решаясь пройти дальше.

— Доктор, — сказала Алёна.

— Сударыня. — Он помолчал. — Врачебная управа поручила мне… осмотреть вашу аптеку. Проверить, не занимаетесь ли вы врачеванием без права. И доложить.

— Проверяйте, — сказала Алёна.

Брюсов не двинулся с места.

— Я хотел сказать вам, что откажусь, — произнёс он с расстановкой. — Что напишу в управу, что не вижу оснований. Но потом подумал, что это будет неправда. Вы действительно врачуете, сударыня. Без права. Это я видел своими глазами. У Розанова.

— Видели.

— И я хочу видеть ещё, — сказал Брюсов. Он смотрел ей прямо в глаза сквозь стёкла очков, и в его усталом, упрямом взгляде не было ни насмешки, ни злобы. Только что-то, похожее на голод. — Я хочу знать, как вы это делаете. Почему вы кипятите склянки. Почему моете руки. Почему не пускаете кровь. Я тридцать лет лечил так, как меня учили. А учитель Розанов поправляется потому, что вы отменили моё лечение. Это… — Он запнулся. — Это невыносимо, сударыня. Но ещё невыносимее — не знать.