Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 53 – Полина Мирская

В лазарете повисла тишина. Потом один из солдат — тот самый рыжеватый мальчишка, которого звали, как выяснилось, Митей Кольцовым, — тихо сказал:

— Значит, Сенька Голованов летом не от болота помер?

Ему никто не ответил. Генерал смотрел на изумрудную склянку, и Алёна видела, как ходят желваки на его скулах.

Ярослав Всеволодович Северский не мог уснуть.

Он лежал в своей квартире при штабе, на узкой походной кровати, к которой привык за пятнадцать лет службы и которую упорно не желал менять на мягкую городскую, и смотрел в потолок. За окном выла метель. В печи догорали угли.

Бок ныл. Как всегда к ночи. Тупая, сверлящая боль под рёбрами, там, где почти полгода назад вошёл клинок, — и где, как говорили целители, всё давно зажило.

Ничего не зажило. Он это знал. Он чувствовал это каждый день, каждую минуту. Что-то сидело внутри — холодное, чужое, как кусок льда, вмёрзший в живую плоть. И когда он звал огонь, огонь натыкался на этот лёд и гас.

Он не летал почти полгода. Для дракона это было всё равно что для обычного человека — не дышать.

И вот уже две недели огонь вёл себя странно.

Он вспыхивал без спроса. Без гнева, без боя. В лазарете — когда она склонялась над солдатами, уговаривая их выпить горькое лекарство, и выбившаяся из-под платка светлая прядь падала ей на щёку. В лавке — когда она смеялась над чем-то, что сказал её чумазый мальчишка. На мосту в сумерках — когда она сказала «Вы сами расскажете. Когда сочтёте нужным» — и посмотрела так, будто ей и правда было достаточно просто знать, что ему больно.

Каждый раз огонь поднимался из глубины, горячий, живой, яростный, — и ударялся о лёд под рёбрами. И каждый раз было больно. Но эта боль была другой. Не тупой, а острой, как бывает больно отмороженным пальцам, когда к ним возвращается кровь.

Северский закрыл глаза.

Он не был мальчишкой. Ему было тридцать пять лет. Он прошёл три войны, похоронил больше друзей, чем мог сосчитать, и давно разучился чувствовать что-нибудь, кроме долга и усталости. Женщины в его жизни были — красивые, светские, скучные, которых нанимали в жёны для драконьих родов, как нанимают породистых кобыл для конного завода. Он отказал троим. Княгиня Лопухина до сих пор ему этого не простила.

И вот — вдова аптекаря. Бесприданница. Тихая, как говорил её покойный муж.

Тихая.

Северский невольно усмехнулся в темноте.

Тихая вдова, которая отказалась от пяти тысяч, когда ей нечем было платить за сахар. Которая вскрыла гнойник на ноге его денщика твёрдой рукой хирурга. Которая пожертвовала единственным доказательством против своих врагов ради трёх солдат, которых видела первый раз в жизни. Которая подобрала на улице вора и кормит его кашей. Которая не боится его. Совсем. Ни его чина, ни его голоса, ни огня в его глазах, от которого шарахаются кожевники в слободе.

И которая лжёт.

Он знал, что она лжёт. Не в главном — в главном она была честнее всех, кого он знал. Но в ней было что-то, что не сходилось. Её руки знали то, чему их негде было научить. Её голова знала то, чего не знали столичные профессора. Она произносила слова, которых не было ни в одной книге. И когда она думала, что её никто не видит, — он заметил это однажды в лазарете, — на её лице появлялось выражение такой глубокой, такой взрослой тоски, словно она скучала по чему-то, что потеряла навсегда и что было очень далеко.