Книга Хозяйка аптекарской лавки. Лекарство для генерала-дракона, страница 39 – Полина Мирская

— Горе меняет людей, — сказала Алёна. И это тоже была правда. Только не та, о которой подумала свекровь.

Ираида Степановна не уехала.

Она велела вознице снести сундук наверх, в бывший кабинет Павла Ивановича, заявила, что жить будет здесь, «пока не разберусь, что к чему», и что «стряпчего пусть ищут, а купчая у неё в сундуке, под замком». За обедом она не проронила ни слова. Ела мало, сидела прямо, как палка, и время от времени бросала на Алёну тяжёлые, испытующие взгляды.

Агафья ходила вокруг неё на цыпочках и шептала Алёне на кухне:

— Барыня, ей-богу, она нас отравит. Или подушкой задушит. Ночью. Глядите, какие у неё глаза.

— Не отравит, Агафья. Ей самой страшно.

— Страшно? Ей?

— Ей страшнее всех, — сказала Алёна. — Она потеряла единственного сына и не знает, кого за это ненавидеть.

Агафья задумалась. Потом молча налила в чашку горячего чаю, положила на блюдце два куска сахару и понесла наверх, в кабинет. Через минуту вернулась.

— Взяла, — сообщила она с удивлением. — И спасибо сказала. Сквозь зубы, но сказала.

Вечером, когда лавка закрылась, а Тимка, наевшись, уснул на своём сундуке, Алёна поднялась наверх.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Ираида Степановна сидела за столом сына при одной свече и смотрела на его портрет. Не плакала. Просто смотрела. Плечи у неё были опущены, и сейчас она казалась не грозной, а очень старой и очень маленькой.

Алёна постучала по косяку.

— Чего тебе? — не оборачиваясь, спросила свекровь.

— Хотела спросить. Павел Иванович писал вам только одно такое письмо? Или были ещё?

Ираида Степановна долго молчала.

— Было ещё одно, — сказала она наконец. — Раньше. Летом. Я его не взяла с собой, оно в имении осталось. Он писал, что нашёл в гильдии «нечистые дела». Что если докажет — то нажить может врагов, но и пользу большую принести. Людям. Солдатам. Я ответила — не лезь, сынок. Не твоё это дело. Живи тихо. Бог рассудит.

Она повернулась к Алёне. Свеча отражалась в её глазах двумя дрожащими огоньками.

— Он не послушал. Он никогда меня не слушал. Упрямый был. В отца.

— Я знаю, — тихо сказала Алёна. — Я видела его журнал.

Свекровь хотела что-то ответить, но в эту минуту снизу, из лавки, донёсся звук. Звякнул колокольчик над дверью. Потом — шаги. Тяжёлые, ровные, неторопливые. Алёна узнала бы их теперь из тысячи.

Она спустилась по лестнице. В лавке, освещённой только отблесками огня из печной дверцы, стоял генерал Северский. Без шинели — видимо, оставил в санях. В тёмном мундире с золотыми эполетами. В руке у него был серый конверт.

— Грохотов передал, что вы хотите поговорить, — сказал он вместо приветствия. — Я тоже хотел. — Он помолчал и поднял конверт. — Ваш муж, Алёна Дмитриевна, за пять недель до смерти написал мне письмо. Я прочёл его только две недели назад. И с тех пор задаю себе один вопрос.

— Какой? — спросила Алёна. Голос у неё сел.

Генерал посмотрел на неё в упор. Огонь в его глазах горел ровно и холодно, как свеча в склепе.

— Знали ли вы, что ваш муж собирался донести на гильдию? И если знали — кому вы об этом рассказали?

За её спиной на лестнице скрипнула ступенька. Алёна обернулась. Наверху, вцепившись в перила, стояла Ираида Степановна и смотрела на генерала расширенными от ужаса глазами.