Книга Предатель. У нас все было, страница 45 – Марина Румянцева

— Помните о правилах, — инспектор останавливается перед дверью. — Никаких расспросов о происшествии, никаких негативных высказываний об отце или бабушке.

— Я помню, — мой голос звучит неожиданно твердо. — Я просто хочу увидеть своих детей.

Она кивает и открывает дверь. И время останавливается.

Они сидят за маленьким столом в игровой комнате — мои сокровища. Петя, такой серьезный, с новой стрижкой, которой не было раньше. Маша, с бледным личиком и косичками вместо привычных хвостиков. А рядом с ними — Анна Петровна, прямая как струна, с каменным лицом и холодным взглядом.

— Мамочка! — Маша вскрикивает первой, соскакивает со стула и бросается ко мне.

Я падаю на колени, раскрывая объятия, и она влетает в них, обвивая мою шею маленькими ручками. Её тепло, её запах, её тихие всхлипы — всё это обрушивается на меня, и я не могу сдержать слёз.

— Солнышко моё, — шепчу я, покрывая поцелуями её макушку, щеки, руки. — Как же я скучала, как же я...

— Петя, поздоровайся с мамой, — голос Анны Петровны звучит натянуто, с едва скрываемым раздражением.

Поднимаю глаза и вижу, что Петя всё еще сидит за столом. Он смотрит на меня настороженно, с какой-то непривычной взрослостью во взгляде.

— Привет, мам, — говорит он тихо, и мое сердце сжимается от боли.

Не отпуская Машу, протягиваю ему руку.

— Привет, родной. Не обнимешь маму?

Он колеблется, бросает быстрый взгляд на Анну Петровну, и это мгновение говорит мне больше, чем тысяча слов. Она настраивала его против меня. Конечно, настраивала.

— Иди, Пётр, — говорит она с деланной мягкостью. — Поздоровайся с мамой.

Он медленно встает, подходит ко мне. Его объятие скованное, неуверенное, но я чувствую, как через несколько секунд он расслабляется, и его руки сжимаются вокруг меня крепче.

— Я скучал, — шепчет он мне на ухо, так тихо, что никто кроме меня не слышит. — Очень-очень.

— Я тоже, малыш, — шепчу в ответ, чувствуя, как сердце разрывается от любви и боли. — Каждую секунду.

— Что ж, — Анна Петровна встает, её голос звенит от напряжения. — Дети, покажите маме свои рисунки. Вы же хотели показать?

Маша кивает, не отпуская мою руку, тянет меня к столу. Там лежат альбомы, цветные карандаши — видно, что они рисовали перед моим приходом.

— Смотри, мамочка, это наш дом, — Маша показывает рисунок, и у меня перехватывает дыхание.

На рисунке — наш старый дом, объятый пламенем. И три фигурки, бегущие от него.

— Машенька, — голос Анны Петровны звучит фальшиво-ласково, — мы же договаривались, что это грустный рисунок, его не нужно показывать.

— Но я нарисовала его для мамы, — упрямо говорит Маша. — Чтобы она знала, что я всё помню.

Смотрю на рисунок, потом на дочь, и вижу в её глазах понимание, которого не должно быть у маленького ребенка. Она помнит. Помнит, как мы убегали из горящего дома, как я выбивала запертую дверь, как несла её через дым и пламя. И этот рисунок — её способ сказать мне, что она знает правду, несмотря ни на что.

— Спасибо, солнышко, — говорю я, целуя её в лоб. — Это очень важный рисунок. Можно, я возьму его с собой?

— Рисунки должны остаться здесь, — вмешивается инспектор. — Таковы правила.

Киваю, проглатывая гнев. Не сейчас. Не при детях.

— А что ты нарисовал, Петя? — спрашиваю, поворачиваясь к сыну.

Он показывает мне другой рисунок — на нём четыре фигуры. Мы — я, он, Маша... и Миша. Мы держимся за руки, улыбаемся. Счастливая семья, которой больше не существует.