Книга Развод. Я календарь переверну, страница 80 – Элен Блио

Это же надо все договоры перелопачивать. Одной точно не справиться.

— Ада, ты не волнуйся, я тебе помогу. С работой я имею в виду. Только мне, наверное, нужен какой-то документ, ну, чтобы я был уполномочен...

Уполномочен? Интересно.

Зачем ему это?

— Я могу взять тебя в штат. Будешь сотрудником нашего юридического отдела. —говорю нарочито спокойно, чуть улыбаясь. Вроде как шутка, но совсем и не шутка.

— Как ты себе это представляешь? - хмыкает Герман. — Я и твой юридический отдел?

— Наш, Герман. Пока еще наш. Мой и Макара. Даже больше Макара, пока развода нет.

— У меня другой план, более рабочий. Ты нанимаешь мою контору, и я работаю именно на тебя. К Игнатову твоему никакого отношения не имею, ему и его части компании не подчиняюсь. Как тебе такое?

Как тебе такое, как... Не знаю. Думать нужно.

Но то, что помощь нужна - к бабке гадалке не ходи.

Макар только с виду ходит убитый горем, страдающий, хандрящий, лорд Байрон, мать его ети. Изображает оскорблённую невинность.

Ощущение, что всех уже накрутил. И все жалеют не меня, которой он рога наставил, а его!

Мол, он как лучше хотел! Идут же тебе они, такие ветвистые!

И потом, он тебя жалел, часть твоей работы делегировал другим. И пусть эта работа была, по сути, единственным удовольствием в браке, но чем-то ведь надо жертвовать, да?

Когда мне звонила его маман и пыталась заводить речи о прощении и терпении, которое должно быть, оказывается, присуще женщинам, дано природой нам, в отличие от мужчин — это я еще могла понять. Макар её сын, она его любит, хочет для него добра и справедливо полагает, что это добро — наш брак, который нельзя ломать.

Но когда мне моя позвонила - вот тут я вызверилась! Не по-детски!

Хотя, может и зря. Я же не рассказывала своим всю правду, грязную и горькую. Я их решила пожалеть. Да, сказала про развод, да, про то, что Макар изменил, а я не хочу прощать. Мягко сказала, видимо, слишком мягко.

Послушала мамино выступление, про то, что у женщины должно быть терпение, выдержка, что всегда можно понять и простить, и что семья — это прежде всего, жена, женщина. Послушала, а потом рассказала маме про хламидии и вереницу шлюх. Мама помолчала минуту и сказала — оставь этого гандона с голой жопой, доча.

Вот это МОЯ мама!

Я и свекрови тоже, в принципе, всё высказала — как-то не в моем характере молчать.

Игнатов возмущался, мол, почему я всем рассказываю о нём гадости.

Милый, сказала я, это еще не гадости, это так, мелочи жизни. Но если ты хочешь именно гадости — у меня в арсенале есть и такое.

— Ада, так что насчёт работы?

— Ладно, Герман, я подумаю о том, чтобы нанять тебя и твою контору. Спасибо за обед. И за всё остальное.

— Говоришь мне спасибо? Не ожидал. - усмехается еще, наглец!

— Да, мне было приятно. — пощекочу его самолюбие.

— Приятно? И только? Хм, - еще шире ухмылка, - значит, где-то я не доработал, если тебе просто приятно.

— Не переживай, не получилось со мной, получится с другой.

Поворачиваюсь, чтобы выйти, но меня хватают за запястье и возвращают на место.

— Ты серьёзно сейчас, Ада? Я ведь... я обозначил свои намерения!

— И что? — рассматриваю его спокойно.

Намерения он обозначил, люблю, трамвай куплю!

Это мне в двадцать, наверное, можно было бы сказать и я бы послушала.