Книга Тайный развод. Отец моего сына, страница 31 – Марина Латрина

Я долго колебалась, прежде чем согласиться — что-то внутри меня подсказывало, что дело тут не только во внуке, — но всё же решила дать им шанс.

Встреча началась вполне тепло: мама охала над Матвеем, отец даже неуклюже покачал его на коленях, восхищаясь, какой он «богатырь», и на мгновение я позволила себе поверить, что, может быть, эта часть моей жизни тоже способна измениться к лучшему.

— Ты совсем не звонила эти два года, — сказала мама с укором, разливая чай. — Мы же с ума сходили от беспокойства, Ника. Хоть бы весточку прислала.

— Я оставила вам записку перед отъездом, — сказала я осторожно, чувствуя, как старая обида уже начинает подниматься на поверхность. — И вы прекрасно знали, что я жива — Марина наверняка передавала вам, что со мной всё в порядке.

— Это разве то же самое, что слышать твой собственный голос? — мама покачала головой с видом оскорблённой добродетели.

Я промолчала, решив не портить разговор с самого начала, хотя внутренний голос уже настойчиво нашёптывал, что добром это не кончится.

Но уже через полчаса, за чаем, отец прочистил горло и произнёс ту самую фразу, которую я так боялась услышать:

— Ника, раз уж вы с Тимуром снова вместе, может, поговоришь с ним? У нас опять небольшие трудности с деньгами, а он ведь никогда не отказывал…

Что-то во мне похолодело.

— Мы не снова вместе, — сказала я тихо. — Мы просто пытаемся понять, возможно ли это. И даже если бы были — нет, папа. Больше нет.

— Почему нет? — отец нахмурился, будто мой ответ был капризом, а не принципиальной позицией. — Он же миллиардер, Вероника. Для него эта сумма — тьфу, пыль. А для нас с матерью — вопрос выживания.

— Вопрос выживания у вас возникает каждый раз, когда очередной «перспективный проект» отца прогорает, — сказала я, чувствуя, как голос начинает дрожать от с трудом сдерживаемого гнева. — Сколько раз я уже это слышала за свою жизнь? Десять? Двадцать?

— Ника, — начала мама, — не будь такой жестокой с родным отцом…

— Нет, — повторила я твёрже, чувствуя, как во мне поднимается вся застарелая обида. — Вы ни разу за эти два года не спросили, жива ли я, не нужна ли мне помощь, пока я одна, беременная, скрывалась в чужом городе.

Ни одного звонка, ни одного сообщения через Марину с вопросом, как у меня дела, всё ли хорошо с ребёнком. А теперь, когда узнали, что у меня, возможно, снова есть доступ к деньгам Важновых, вдруг соскучились по внуку?

Родители переглянулись, и в этом взгляде было красноречивее любых слов.

— Ты несправедлива, — попытался возразить отец, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Вы больше никогда ничего не получите ни от меня, ни от Тимура, — сказала я, вставая и забирая Матвея на руки. — Если захотите видеться с внуком — искренне, без всяких условий, без единого упоминания денег, — я подумаю. Но денег больше не будет. Никогда.

Я ушла, не дожидаясь ответа, и впервые за долгое время почувствовала не вину за собственную резкость, а облегчение — будто наконец захлопнула дверь, которую следовало закрыть уже очень давно.

* * *

Тимур, которому я рассказала об этом разговоре тем же вечером, выслушал молча, а потом взял меня за руку.

— Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это в одиночку, — сказал он. — В следующий раз, если решишь встретиться с ними, возьми меня с собой. Не потому что тебе нужна защита — ты прекрасно справилась сама, — а потому что я хочу быть рядом, когда тебе трудно. Во всём. Даже в том, что касается твоей семьи, а не только моей.