Книга Призраки Белого Мыса, страница 67 – Олеся Павлова

Раз, два, три. Бусины скользили под пальцами — холодные, гладкие, неживые. Она пересчитывала их каждый день. Тридцать шесть бусин. Хватало ровно на то, чтобы не думать о другом.

Митенька любил трогать жемчуг. Он подходил к ней, когда она сидела за туалетным столиком, и протягивал пухлые пальцы к бусам, и Вера наклонялась, чтобы он мог дотянуться. Он перебирал бусины и смеялся — они были холодные и скользкие, это казалось ему забавным. Муж говорил: «Ты его балуешь», — но сам стоял в дверях и улыбался, глядя на них.

Теперь она перебирала жемчуг одна.

Дом был тих. Слишком тих. Раньше эту тишину нарушали шаги, голоса, смех, стук посуды из кухни. Теперь здесь не осталось никого, кроме неё и старой кухарки Марфы. Остальных Вера распустила — не могла вынести чужих взглядов, сочувственных перешёптываний, осторожных вопросов. Марфа уйти отказалась. «Я в этом доме сорок лет, барыня, — сказала она. — Никуда я не поеду». И осталась — единственный голос в пустом коридоре, единственный звук, кроме ветра и шороха жемчуга.

Марфа вошла без стука — и это само по себе было знаком. Если бы не крайняя нужда или сильное волнение, она ни за что не нарушила бы этикет. Она всегда была воплощением порядка и почтительности. А теперь стояла на пороге, мяла край передника и молчала.

— Барыня, вы опять не ели. Я борщ принесла.

— Поставь на стол.

Марфа поставила поднос, но не ушла. Вера слышала её дыхание — частое, взволнованное.

— Что ещё? — спросила она, не оборачиваясь.

Марфа помолчала. Потом сказала — тихо, медленно, как говорят о том, о чём не принято говорить вслух:

— Барыня, люди говорят... есть на дальнем хуторе старуха. Не просто знахарка, а... другая. Она с мёртвыми разговаривает. И может сделать так, что мёртвые не уходят.

Вера перестала перебирать жемчуг. Бусины замерли в пальцах.

— Что значит «не уходят»?

— Не знаю, барыня. Люди разное болтают. Кто говорит — души в доме остаются. Кто говорит — можно с ними разговаривать, как с живыми. Не знаю, что из того правда. Но старуха эта — она знает. Если хотите, я могу её привести.

Вера долго молчала. За окном шумел ветер, и ветка старой берёзы мерно как мятник царапала стекло. Она смотрела на жемчуг в своих руках и думала о том, что сказала Марфа. Души остаются в доме. Можно разговаривать, как с живыми.

Что-то внутри неё — то, что, казалось, умерло вместе с Митенькой, — шевельнулось. Не надежда. Надежда — это для живых. Это было другое: голод. Холодный, отчаянный голод по тем, кого она больше не могла обнять.

— Приведи, — сказала она.

Марфа перекрестилась и вышла. Вера осталась одна. Она снова взялась за жемчуг — раз, два, три. Но теперь пальцы дрожали. Вера смотрела на тарелку, на застывающий жир, и не могла заставить себя взять ложку. Митенька всегда смеялся, когда она дула на ложку, — говорил: «Мама, ты как паровоз». Теперь паровоз ушёл, и ложка лежала на столе, сухая и ненужная. Она прижала ладони к лицу и заплакала — впервые за много дней. Слёзы капали в борщ, разбивая жирную плёнку. Есть всё равно не хотелось. Она отодвинула тарелку и взялась за жемчуг. Перебирала и считала, считала и перебирала, пока пальцы не перестали дрожать.

Вечером она вылила борщ в помойное ведро и вымыла тарелку. Просто чтобы занять руки. Просто чтобы не сидеть в тишине.