Книга Призраки Белого Мыса, страница 27 – Олеся Павлова

— Быстро ушли, — сказал Артём, оглядываясь. — Даже посуду со стола не убрали. И люльку не забрали. Камень на одеяле — это чтобы домовой не утащил. Старый обычай. Значит, верили, что вернутся.

— Но не вернулись, — тихо сказала Ульяна.

— Когда? — спросил Глеб.

Артём провёл пальцем по столешнице, посмотрел на серый налёт.

— Давно. Пыль старая, слежавшаяся, не один год копилась.

Евгения подошла к шкафу, открыла дверцу. Внутри — стопки пожелтевшего белья, жестяная коробка из-под чая, моток суровых ниток. Она достала с верхней полки картонную рамку. Фотография: мужчина и женщина, по бокам — двое детей, мальчик и девочка. Все смотрят в объектив серьёзно, без улыбок, как смотрели в те годы — будто фотография была делом государственной важности. На обороте — выцветшая надпись чернилами: «Семья Дергачёвых».

— Семья, — тихо сказала она. — Жили здесь. А потом исчезли.

— Не только они, — раздалось из соседней комнаты.

Все подошли. Ивар стоял у стены, на которой висела старая, выцветшая карта Карелии, пришпиленная к бревну сапожным гвоздём. На ней кружками были отмечены несколько точек. «Белый Мыс» обведён красным, и от него тянулась стрелка к этой деревне. Рядом — ещё одна пометка, почти стёртая.

— Кто-то искал связь, — сказал Ивар. — Между усадьбой и этим местом.

Ульяна подошла ближе, всмотрелась. Под красным кружком, карандашом, едва различимо: «Она забирает людей. Уходить надо всем, иначе...» Дальше неразборчиво — то ли смазано, то ли специально затёрто. Почерк был старательным, с сильным нажимом, каким пишут письма близким, — не наспех брошенная записка, а предупреждение, которое кто-то оставлял с надеждой, что его прочтут.

Повисла пауза, Глеб почувствовал, как по спине пробежал холодок от ощущения, что они нащупали что-то, что тянется из прошлого в настоящее, как нитка из старого шва.

— Идём дальше, — сказал он. — Где жил тот старик?

Артём повёл их в конец деревни, к дому, стоявшему на отшибе, у самого леса. Этот выглядел иначе: не таким заброшенным. Дверь прикрыта, но не заколочена. Стёкла в окнах целы, хоть и мутные от грязи. Во дворе — остатки поленницы, накрытой рубероидом, и старая коса, прислонённая к стене. Ручка косы обмотана синей изолентой — кто-то чинил. У крыльца, под навесом, стояли пустые вёдра — два, одно в другом, как будто хозяин собирался идти за водой, но передумал.

— Здесь, — сказал Артём. — Я его помню. Сидел на этом крыльце, курил. Говорил, что не боится, что «она» его не тронет.

— Почему? — Ульяна подняла голову от блокнота.

— Не объяснил. Сказал только: «Я ей не нужен».

Артём толкнул дверь. Она открылась легко, без скрипа — петли, видно, смазывали. В сенях пахло сухими травами и табаком. На гвозде висел старый полушубок. На подоконнике стояла керосиновая лампа с ещё не прогоревшим фитилём. Он прошел в дом дальше. В комнате было темно, но не так пыльно, как в первом доме. На столе — кружка с засохшей заваркой на дне, рядом — пепельница, полная окурков. На спинке стула — ватник. Кровать застелена пикейным одеялом, подушка взбита. На подоконнике — огарок свечи в консервной банке и несколько книг без обложек.

— Он ушёл недавно, — сказал Артём, оглядываясь. — Может, год. Может, два, но не больше.

Он подошёл к столу, взял кружку, повертел. Поставил на место. Потом заметил под перевёрнутой эмалированной миской старую, потрёпанную тетрадь. Видно, хозяин придавил, чтобы не сдуло сквозняком. Артём раскрыл её бережно, как раненую птицу. Почерк был неровный: то мелкий и убористый, то размашистый, скачущий по листу. Некоторые слова дважды обведены — не для смысла, а просто рука соскучилась по движению.