Книга Кризис Ж, страница 141 – Евгения Батурина

— Сегодня сказать «я плохо считаю в уме» все равно что сказать «я плохо умею метать копье», – счел нужным сообщить мускулистый Гавриил. – Калькуляторы же есть.

— Гуманитарий, что ли? Зря, – вздохнул Антон из своего угла. Он замер с ножом в руке, глядя, как тетя Лена и Владимир Леонидович выгружают из пакетов ассортимент небольшого продовольственного магазина – не был уверен, что миру теперь нужны и его бутерброды.

— Я не гуманитарий, я гуманист, – обиделся Гавриил, от которого сбежал кот, почуявший неладное (или слабосоленый лосось). – Считаю, людям не нужна в таких количествах математика и «Война и мир».

— В каких это количествах? – прищурившись, осведомилась тетя Лена, преподаватель литературы в институте.

Гавриил мгновенно оценил ситуацию, спорить не стал и попытался перевести тему:

— Или вот еще химия…

Тут насторожились мы с доктором Владимиром Леонидовичем.

— Короче, мне кажется, от каждого предмета должна быть практическая польза, – дипломатично заключил Гавриил.

— Я согласна, – сказала я. – Полгода я ездила в лицей на Варшавке, и там был предмет хореография. Обязательный. Наверное, я должна была научиться танцевать, но вместо этого выучила определение хореографии. Вот вы не знаете, наверно, что хореография – это самобытный вид творческой деятельности народа, подчиненный закономерностям развития культуры общества как одна из ее форм! А я знаю – намертво у меня в мозгах этот самобытный вид засел, без него зачет не ставили.

— Это мы так физру однажды сдавали. Устно, чтоб наказание посерьезнее было, – улыбнулся Антон. «Воздушный козел – горизонтальный брус длиной пять метров и шириной десять сантиметров, поставленный на высоте сто двадцать пять сантиметров».

— А меня разбуди посреди ночи – я тебе скажу формулу дискриминанта, – добавила Антонина. – Ну то есть сначала наору, а потом изволь – формула дискриминанта. Бэ квадрат минус четыре а це. И не спрашивай, что такое там бэ, а что це, особенно ночью.

— Гнать, держать, терпеть, обидеть, – ответил ей Антон.

— Бремя, время, стремя, знамя, – парировала Антонина.

— А литература! – встрял Илюха, вернувшийся вместе с очкастым другом Жекой и любопытным Кузей. – «Край любимый, сердцу снятся скирды солнца в водах лонных». Наш класс эти скирды читал двадцать восемь раз подряд, не понимая ни слова. Обычно все ломались на строчке «курит облаком болото».

— Швед, русский, колет, рубит, режет! – возвестил Жека страшным голосом. – И смерть, и ад со всех сторон!

— Как же я не видел прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец! – вернулся хитрый Гавриил к теме «Войны и мира».

Тетя Лена, считающая, что литературных цитат и вообще литературы в каждой голове должно быть как можно больше, погнала мужскую часть аудитории вон с кухни.

— Идите сделайте что-нибудь полезное, – проворчала она, обиженная в особенности за князя Андрея. – Шкаф там перетащите куда-нибудь.

— Шкафа, кстати, у меня в комнате нет, – вспомнила я. – Горану хватало комода. Закажу себе потом в «Икее».

— Как, а оранжевый шкаф? – обиделась сестра. – В кладовке который.

— Он не вынесет переезда, ты что, он старый и хлипкий.

— Это мы еще посмотрим, – сказал Владимир Леонидович, – кто тут старый и хлипкий.

И, сопровождаемый Илюхой, Гавриилом, Жекой и Антоном, который окончательно забросил идею изготовления бутербродов, двинулся в кладовку.