Книга 13 минут радости, страница 30 – Евгения Батурина

Любит он женщин с чудными вариантами детских имён.

— Ну хорошо. – Я ложкой расставляла на мороженой горе скобочки в разные стороны, как будто по ней лыжник прошёл. Что ещё сказать, не знала. – А можно её… посмотреть?

За годы, что папа жил с Зоей, я ни разу не была у них в гостях. И сейчас не собиралась, просто подумала, что по этикету должна выразить такое желание.

— Конечно. – Папа встрепенулся. – Мы обсуждали как раз. Что пора вам уже встретиться. А тем более сестра… – Он залпом допил «Саяны». – Я это… на работе отметил событие. Заставили, можно сказать. Наши с Зоей коллеги.

— Угу, – кивнула я, плохо поняв контекстуальное значение слова «отметил». – Все, наверно, радуются.

— Очень, да, Гуревич вот пораньше отпустил даже. Иди, говорит, и передавай привет дочери полка. – Гуревич был папиным начальником.

— И ему привет, – сказала я автоматически, плохо поняв, кто такая дочь полка. Папа меня не поправил.

Мы помолчали, я ела мороженое: сначала подтаявшие участки, потом холодные, потом – ледяные, большими кусками, чтобы становилось весело и немного жутко. Папа смотрел на меня, про своё мороженое будто забыл.

— Представляешь, 4100, – сказал он нежно. – Ты была 3600, считалась крупной двенадцать лет назад. Во дети пошли! Наверно, в кроватку не влезет.

Я представила себе огромного, в полкомнаты, ребёнка. Умел папа создавать яркие образы. Зато хоть поняла, что такое 4100. Сначала думала – цена (во дворе у той-бабушки, например, утверждали, что детей продают в магазине в Москве).

Мороженое закончилось, я аккуратно положила ложку в креманку, стараясь не звякать, – словно боялась разбудить громадную, но невидимую пока сестру. Тут папа вспомнил:

— Самое-то главное. Я же тебе смотри что принёс! – И достал из кармана батончик «Марс» из поражающей воображение рекламы про «толстый-толстый слой шоколада».

Это было царским подарком. И нет, только что поглощённые 200 граммов мороженого меня не смущали. Есть чудо-батончик сразу я бы всё равно не стала. Его надо было отнести домой, там положить в холодильник, дождаться маму, предложить поделиться с ней и открыть вместе, торжественно.

— Вот это да, пап, – сказала я.

Он выглядел довольным и гордым. Его мороженое совсем растаяло, превратилось в белое озеро с крошечными шоколадными следами. Я подумала вдруг: наверное, папа просто не хочет сладкого. Предложила ему корку от батона, ещё хрустящую. И вторую корку тоже:

— Ты мне батончик, я тебе батон!

Приду домой, положу в холодильник «Марс», обрежу батон с двух сторон красиво, мама не заметит. Да и хлеб она не ест почти (а шоколадки – редко, по чуть-чуть, из уважения к создателям рекламы).

Я проводила папу до остановки. Садясь в троллейбус, он дожёвывал вторую батонову корку. На прощание крикнул мне весело:

— Позвонить, когда имя придумаем? И насчёт гостей.

Я кивнула и помахала ему.

Девочку назвали Анжеликой. Через два месяца переименовали в Ангелину – оказалось, что Анжелики нет в святцах, а тогда младенцев активно крестили.

Я познакомилась с ней, а также с её мамой Зоей только через год, в 93-м: то Ангелина была слишком маленькая (4 кило с лишним!), то животик болел, то зубки резались, то прочие уменьшительно-ласкательные проблемы. Весь этот год я, кажется, только и делала, что читала книжки и ела печенье – других объёмных воспоминаний почти нет. Приходила из школы, делала уроки минут за десять как единственная оставшаяся отличница, грела суп, пачкала им тарелку для вида и ложилась на кровать читать. Крошки от печенья, в основном овсяного – я его любила, а мама почему-то покупала как самое безопасное для фигуры, – до сих пор нахожу меж страницами. Да, ещё я смотрела сериал «Санта-Барбара» и за неимением Артура Шарафутдинова была влюблена в героя по имени Мейсон. С папой мы виделись нечасто, зато он всегда приносил мне что-нибудь «из рекламы». А однажды подарил календарь с Мейсоном, очень красивым, в голубой джинсе на голубом фоне. Я повесила календарь на стену, здоровалась с Мейсоном по утрам, перед сном говорила ему «спокойной ночи», иногда советовалась.