Книга 13 минут радости, страница 27 – Евгения Батурина

— А как же, – выговорила я, – шестнадцать лет…

— Считай, в рассрочку тебе достались, – сказала мама. – Должны же чудеса случаться, правда?

Я не знала, что такое «в рассрочку», зато про чудеса в тот момент понимала всё-всё.

С бабушкой, Наташкой и Андрюшкой мы попрощались наскоро. Мне даже на секунду стало жалко уезжать – как бывает, когда желанный отъезд уже точно неминуем. Но той-бабушка произнесла: «Воспитаешь, Люсь, на свою голову!» – и жалко быть перестало.

Мы с мамой спустились вниз, под дождём, пригнувшись, подбежали к машине, торопливо открыли дверцу, сели обе на заднее сиденье, и мама притянула меня к себе. Так, в полуобнимку, и поехали (увы, тогда никто не пристёгивался).

Водитель, бородатый неизвестный дядька, за весь путь до Тулы длиной в полчаса не произнёс ни слова. Мама тоже молчала, но уже не потому, что со мной не разговаривала. У неё было очень красивое ненакрашенное лицо.

«Волга» остановилась около парикмахерской на Красноармейском проспекте.

Через десять минут изогнутая иголка в уверенных руках кудрявой женщины сделала в моём левом ухе первую дырку. И там закачалась серёжка с кругляшком. Потом оп – и в правом ухе уже тоже серёжка.

Надо же. Совсем другие уши.

Боли я не чувствовала, чувствовала только радость, чистейшую, хрустальную, как бабушкины фужеры для шампанского в серванте.

Хотя вру. Я чувствовала её в тот день не один раз, а целых три. В третий раз – перед зеркалом в парикмахерской, разглядывая свои преобразившиеся уши. Во второй – когда серёжки в пакетике оказались на моей ладони. А в первый – у окна, когда через дождь увидела маму в жёлтых сапогах и она улыбалась мне как мама, а не как Алла Таирова.

Наверное, это были три этапа одной большой радости. Каждый секунд по двадцать, сложишь – получится минута. И я десятилетним своим мозгом сформулировала тогда, что такое чудо: это когда получаешь то, что хочешь, но не тогда, когда ждёшь.

Ждала серёжек в шестнадцать – получила в десять.

Ждала маму «когда-нибудь, как закончит дела» – получила утром. Да ненакрашенную, да в старой штормовке, да со словами «бедный мой ребёнок».

Вскоре выяснилось, что кудрявая женщина в парикмахерской проколола мои уши криво – одну дырку сделала выше другой.

Что не мешает мне все эти годы любить серьги, носить их каждый день и чувствовать себя без них голой.

А из резиновых сапог я предпочитаю жёлтые.

Лето 1992 года было полно событий. Во-первых, мама уволилась из театра. Во-вторых, Артур Шарафутдинов перешёл в другую школу. В-третьих, у папы родилась ещё одна дочь.

Самое сильное впечатление на меня произвёл уход Шарафутдинова. Узнала я об этом не от самого Артура, а от учительницы русского и литературы Лидии Львовны, которую встретила в очереди за хлебом. Она стояла впереди, почти у прилавка, а я – в хвосте, на улице. «Русичка» увидела меня через окно и непедагогично соврала очереди, что я её дочь, – чтобы пропустили.

— Фрося, а ты нас, случайно, осенью не покидаешь? – спросила Лидия Львовна, трогая длинной двузубой вилкой чёрные блестящие буханки на витрине (непонятно зачем: хлеб только привезли, он точно был свежий – хотя это, наверно, очевидно учительнице физики, а не русского).