Книга 13 минут радости, страница 133 – Евгения Батурина

— Не знаю, в «Охотный Ряд»? В какое-нибудь кафе?

— В «Оладийную», – безжалостно предложила я.

Но и на это Митя улыбнулся. Что-то ему, наверное, хорошее сказали по телефону, и наше общее тяжёлое прошлое его больше не тяготило.

Дождь мы пережидали на пороге родного факультета: как раз успели перейти Моховую и обежать памятник Ломоносову, когда о голову Михайлы Васильевича разбились первые капли.

«Сейчас начнётся», – подумала я. Из здания журфака высыпет толпа наших друзей с Бестужевым во главе и… Но дождь прошёл не по-осеннему быстро, и ни одного знакомого мы не встретили. Видимо, на сегодня лимит уже был исчерпан. Был.

Митя вытянул руку перед собой, проверил, не капает ли с неба.

— В Вознесенский? – спросил он со странной улыбкой, к которой я уже привыкла.

Мы вышли на Никитскую, миновали Татьянинскую церковь, Зоологический музей, консерваторию, россыпь переулков – Романов, Большой Кисловский, Газетный, Брюсов. Знакомый до последней чёрточки маршрут. «Оладийную» проигнорировали, свернули в Вознесенский. Там меня привычно настигло хорошее, тёплое и давно уже обманчивое чувство «ещё чуть-чуть, и дома».

Я остановилась у англиканского собора Святого Андрея. Ровно напротив – дом, где мы с Митей познакомились. Помню, я сидела на подоконнике, во дворе театра курил Пушкин, а Митя подключал телевизор… Интересно, он помнит? И уже тогда был чуть-чуть влюблён или нет? А я была?

— Фрося, – позвал он. Я обернулась и увидела, что Митя уже не улыбается. Наоборот, хмурится. И такой бледный, словно весь его вечный загар смыл недавно закончившийся дождь.

— Ты чего? – Мне безотчётно захотелось пощупать его лоб: может, заболел.

— Фрося, знаешь, как бывает… Вот ты был в кого-то влюблён… Любил. – Опять это прошедшее время, да чего он меня мучить вздумал! – Человек, его внешность, лицо, образ, для тебя что-то значили. Ассоциировались с чем-то дорогим и очень важным. Настолько, что увидишь – и всё, пропал… Стараешься поэтому видеть его пореже, чтоб пореже пропадать. И как-то вообще жить.

Я стояла не шелохнувшись, ждала беды.

— А потом, – продолжил Митя, – проходит время. Вы снова вдруг встречаетесь. Ты смотришь и думаешь: надо же, это просто человек. Симпатичный, милый, даже, может, красивый, но – ничего особенного. Тот же набор черт – и ничего… Пусто. Знаешь, о чём я?

— Ну… – честно ответила я, мысленно уходя в англиканскую землю под англиканским собором. – Наверное.

— А вот я не знаю! – сказал Митя глухо. – Только слышал, читал, что так бывает. Но увидел тебя сегодня – и всё…

Он обессиленно махнул рукой – то ли «пропади ты пропадом», то ли «иди сюда».

Я взяла его за эту самую руку и больше её не выпускала до самой «Белорусской».

Фигурально, конечно, не выпускала. Мы долго шли, и останавливались, и что-то другу, жестикулируя, рассказывали, и обходили людей на узких тротуарах, и по телефону говорили по очереди – он чаще. Для всего этого руки приходилось разъединять. И ещё для того, чтобы обнять, провести по щеке, прикоснуться к плечу, убрать со лба волосы, прежде чем поцеловать…

Через сквер, где теперь стоит вдохновенный бронзовый Магомаев, а тогда в одиночестве сидел персидский, также бронзовый, поэт Низами, мы вышли к Тверскому бульвару.

— «Шведский тупик», – прочитала я адрес на доме. – Как твой шведский? Выучил?