Книга Еще 11 минут радости, страница 84 – Евгения Батурина

— Девушка, а где тут кладбище, а?

— Вам нужно развернуться и пойти обратно, – сказала я.

— То есть вы хотите сказать, я с кладбища явилась? – обиделась женщина.

Я предложила ей вместе дойти до «Старбакса»: «Потом покажу вам, там недалеко». Но «шапка» отказалась («Не, это неудобно») и пошла не рядом со мной, а следом, как охранник или сталкер. Я слышала скрип её шагов по снегу и свистящие вдохи-выдохи.

Итак, Митя спокойно относится к опозданиям. Что ещё я о нём помню? И узнаю ли вообще? И насколько я, с его точки зрения, изменилась? Он, судя по размытым кадрам из фейсбука^[2], – не сильно. Разве что на фотографиях казался меньшим брюнетом, чем в моей памяти. Неужели поседел? В принципе мог. Его отец, дядя Юра, был седым, когда мы виделись единственный раз в 99 году. Сколько ему тогда было лет? Около пятидесяти, наверное. А Мите сейчас 34. Не считается…

Снег ускорился, как по телевизору в конце фильма иногда ускоряют титры. Женщина в шапке не вытерпела, попыталась найти себе нового провожатого: бросилась под ноги мужичонке с королевским пуделем, спросила про кладбище. Не доверяла мне, значит. У мужичонки и так было полно проблем: пудель, весивший больше хозяина, тащил его за собой по королевским делам, в сторону Савёловского рынка. На кладбище пёс явно не собирался.

— Сейчас да, налево, а там спро-о-осите! – крикнул мужичонка отчаянно, и голос его потонул в пурге. Женщина скептически вздохнула, снова пристроилась за мной.

А я уже пришла к «Старбаксу».

— Перейдите на ту сторону, пройдите чуть вперёд, и увидите забор. Это и есть кладбище, – обернулась я к «шапке». Она вздрогнула: будто мы вообще друг другу никто! И молча продолжила путь по этой стороне улицы. Ну ладно.

Я потопала ногами, безуспешно сбивая с уггов снежную корку, и вошла в крутящуюся дверь – кофейня располагалась в стеклянном офисном здании.

Почему я совсем не волнуюсь? И почему волнуюсь, что не волнуюсь?

Эти мысли сомнительной ценности промелькнули в моей голове прямо перед тем, как Митя встал из-за дальнего столика и улыбнулся:

— Привет, Фрося. Замёрзла?

Значит, узнал.

Жизненный опыт: люди, которые не виделись пять лет, вместо того чтобы обсуждать эти пять лет, обсуждают обычно женщин в шапках и кладбища. И ириски.

— Как-то я за неё беспокоюсь, Мить. Заплутает.

— Сейчас.

И минут десять спустя, под шум кофемолки:

— Нашёл, отвёл. Она, как оказалось, искала не кладбище, а заправку около кладбища. У неё там собеседование. А у тебя руки до сих пор… белые.

— А спина?

— Для спины не сезон. Какой кофе хочешь? Есть как раз сезонный, с ириской.

— Давай. И давай морковный торт напополам? Он огромный, на двоих только если.

— Хорошо. Какое имя напишем на стакане?

— Ефросинья. Пусть думают, что мы выпендриваемся.

И еще через пять минут, торжественно:

— Орехово-ирисный латте для Ефросиньи!

— Мить, не позорь меня.

И через пятнадцать минут, над руинами торта:

— Бери последний кусочек.

— Нет, ты бери. Ты же у нас разводишься, вот и бери. Такая традиция…

— Фрося, прости меня.

И через минуту, над теми же руинами:

— Да ладно тебе, Митя, я понимаю. Ты был на меня обижен. Почти предложил руку и сердце тогда, в парке, в присутствии собаки, а я сказала: спасибо, оставь себе.

— Нет.

— Не предлагал? Ну вот…

— Не был обижен.