Книга Еще 11 минут радости, страница 51 – Евгения Батурина

На стойке засветился маленький экранчик – это бесшумно звонил Митин телефон. Я заметила имя звонившего – «Саша». Без фамилии.

— Извини, – сказал мне Митя, взял телефон, приложил к уху и обратился уже к Саше: – Да. Привет. Что? Да, хорошо. Я выезжаю уже почти, подождёшь? Хорошо. Угу. И я.

Таинственный Саша явно не был парнем. А от этого лаконичного скрытного «и я» у меня, Ефросиньи Бестужевой, замужней женщины, три года назад сделавшей выбор в пользу семьи, что-то важное внутри откололось.

— Ладно, – произнесла я, лауреат премии «Мисс вымученная улыбка». – Рада была тебя видеть!

— И я, – сказал Митя. Это было совсем другое «и я».

Он спрыгнул со стула, надел рюкзак, направился было к выходу, но развернулся – будто задумался, хотел что-то сказать. Я застыла.

Митя подошёл к стойке и подозвал мне бармена.

А сам ушёл, совсем.

Я выпила «Маргариту», вторую мне не дали. На стойке так и остался Митин бокал. Лёд в нем таял, деформировался, позванивал. Будь я хозяйкой клуба, уволила бы на фиг этого бармена.

Сзади вдруг подошла весёлая Алейник и развила тему:

— А я с владельцами клуба тут познакомилась. Симпатичные парни оба, молодые. Один высокий ещё такой, сама знаешь, моя слабость. Надо бы здесь наше мероприятие какое-нибудь провести…

Я подумала: наверно, владельцы – те самые, кудрявый Риббентроп и второй, со щетиной. У «щетины» майка T in the Park 2006 года, у Дагирова такая есть. Митя тогда ещё в Британии жил. Наверное, тоже был на фестивале.

— А как твои успехи? Вижу, напиваешься, – одобрила Алейник. – Мужчин-то хороших нашла? Хоть одного.

Когда я вернулась ночью домой, не пьяная, не популярная и без тромбона, в прихожей стояло несколько коробок с Аришиными вещами, плюс прислонённый к стене ковёр с оленем. Наташа спала в большой комнате. Свекровь – в Аришиной.

Я пробралась на кухню, поставила чайник, хотела побаюкать своё горе и почесать Филину серую голову. Но проснулся Бестужев, попросил и себе чаю, а ещё бутерброд с колбасой. Принялся убедительно доказывать, что Наташе пока и не нужна своя комната. Вот в школу пойдёт – тогда может быть.

А я подумала: нигде мне нет места. Ни дома. Ни на работе. Ни на барном стуле рядом с Митей. Ни-где.

Через месяц я думала примерно о том же самом, но уже в Дюссельдорфе.

В Германию меня отправили внепланово, вместо заболевшего фоторедактора Иры Токаревой – и тут, значит, чужое место заняла. Ирин сын привёз из лагеря ветрянку, пропадал короткий пресс-тур «Сокровища земли Северный Рейн-Вестфалия» (название длиннее самого путешествия), а у меня был действующий шенген. Катя Румянцева, отвечающая за честное распределение пресс-туров между сотрудниками, фактически приказала мне:

— Поезжай!

— Да у меня же… работа. И собака.

— Номер только сдали, флэт к следующему есть, как раз можешь ехать, – возразила Катя. – Ты свою очередь уже три раза пропустила, между прочим.

Это правда: визу я как раз делала для предыдущей не состоявшейся поездки, и там ещё срок не вышел.

— А собака? – вспомнила я ещё одну причину остаться в Москве.

— А собака по-немецки – der Hund, – отрезала Румянцева.

Уже следующим вечером я, одинокая, неприкаянная, зато с бокалом мозельского в руке, стояла посреди рыночной площади в Дюссельдорфе.

Мы с группой журналистов прилетели рано утром, уже обошли все достопримечательности города, слившиеся в одну нескончаемую, как немецкие слова, и были отпущены организаторами погулять до ужина.