Книга Еще 11 минут радости, страница 28 – Евгения Батурина

— Ефросинья, правда же мы с этой женщиной одно лицо? – спросила мама, предъявив документ понарошку.

На фото была девушка с выбеленной «химией» и тяжёлой нижней челюстью. Мама недавно сделала каре и покрасилась в «тёмный каштан», а сейчас старательно выпячивала подбородок. Мне уже попало за то, что одеяло колется, так что я кивала как можно убедительнее: «Ага, похожа, только у неё клипсы другие». Уж очень мне хотелось поехать на улицу Бассейную, лучше сразу на кораблике да через Эрмитаж.

Но мы поехали, конечно же, в магазины. И стояли там в очередях, пока ноги не стали напоминать колонны Казанского собора, а в утешение получили с Радиком по жёлтому мороженому и обещанию завтра отправиться в какой-то Петергоф (другой город, что ли?) к шутихам (наверное, маминым и тёти-Раиным подругам).

В Петергофе тоже накрапывал дождь, фонтаны-шутихи работали и поливали нас водой, а мамы ахали, ругались: «Куда вы такие мокрые, заболеете ещё!» – и мороженое больше не покупали.

Потом был незабываемый вечер эротического кино, а наутро мы перебрались из гостиницы к тем самым родственникам тёти Раи, которые давали нам удостоверения с покупательской способностью. Там все бесконечно сидели за столом и пили, а нас с Радиком отправили спать в одну кровать. Положили валетом, потому что больше некуда. Так неловко мне не было ещё долго – примерно до первого посещения гинеколога. Радик тоже растерялся, замкнулся, закутал ноги в одеяло, стараясь держать их подальше от меня, и сказал, что будет читать книжку. Страницу не перевернул ни разу.

Пожалуй, больше я о Ленинграде ничего и не помню. Ну, ещё мы опоздали на обратный поезд, потому что тётя Рая перепутала время: он отправлялся в двадцать минут чего-то там, а она запомнила без двадцати, и никто не проверил. Мы посмотрели на хвост удаляющегося состава, в котором пустовало целое купе, и направились к кассам, храня тяжёлое молчание. Билеты были только на боковушку в плацкарте: там мы и поехали вчетвером. На этот раз валетом с мамой, а не Радиком, слава богу. Ночью в окно сильно дуло, так что в Москву я прибыла с заложенным носом, а в электричке до Тулы затемпературила. Мама злилась: «Говорили же вам, поменьше надо под шутихами бегать!» В Туле на платформе нас встречала бабушка. «Вот, полюбуйтесь, Тамара Петровна! – указала мама на меня. – Что ж за ребёнок за такой, вся изнылась, всё ей не так. Чтоб я ещё с ней куда-то поехала…» Бабушка прижала меня к себе и повезла на Первый лечить, там от вокзала недалеко.

Через год Ленинград переименовали в Санкт-Петербург. Я втайне была рада: красивое название «Ленинград» этот город не оправдывал. В Бологое мы потом как-то съездили с Алейник. Просто вышли ночью из поезда, не доехав до Питера. На улицу Бассейную я однажды затащила Бестужева, он не понял: горсть пятиэтажек, зачем нам туда (впоследствии выяснилось, что человек рассеянный жил на улице, которая теперь называется Некрасова, а современную ненастоящую Бассейную построили позже в другом месте). В Иль-Поповке я так и не побывала. Петербург люблю, но меньше, чем могла бы.

Итак, у Доди были блины, у меня Ленинград. Позже я периодически слышала от друзей и знакомых, что и их коснулось в той или иной мере большое детское разочарование. Когда ждёшь чего-то грандиозного от слова, названия, имени и считаешь минуты до вашей встречи, а потом вместо гарантированной радости получаешь удар под дых. Такое трудно забыть, но забыть хочется, и ты вытесняешь из памяти всё относительно приятное, связанное с «обидчиком», и оставляешь только плохое. Маленькая Голубушкина, например, расплакалась, увидев Бахчисарайский фонтан слёз: представляла себе колоссальный водяной цветок, как в парке, а получила какие-то невразумительные штуки, выковырянные в стене… Яна Яцкевич во время школьной поездки в Италию была раздосадована видом Пизанской башни – недостаточным углом наклона, что ли («Вообще-то, никуда она не падает, это ж очевидно!»). Десятилетний Ермолаев, отстояв очередь в первый «Макдоналдс» Москвы, откусил от хвалёного гамбургера пару раз и не смог дальше есть: невкусно, булка как бумага, котлета какая-то мокрая. Передумал лишь спустя годы… Храбрых разлюбил Modern Talking, когда узнал, что это поют мужчины, а не женщины, а Удалых перестал слушать Аманду Лир по причине ровно обратной (он думал, это певец с красивым именем Аман Далир и красивым же мужским голосом).