Книга Рассвет русского царства. Книга 6, страница 35 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Знаешь, что с нами будет? — без предисловий спросил Ратибор.

Я нахмурился. Мне очень хотелось солгать. Сказать, что есть надежда, что Великий князь остынет, что суд будет милостив… Но Ратибор заслуживал правды.

— Казнят, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Через три дня. Обоих.

Из камеры напротив раздался сдавленный всхлип, и Любава зарыдала в полный голос, сползая по стене на грязную солому.

Ратибор даже не дрогнул. Он не отвёл взгляда от моего лица.

— Глеба тоже? — почти шёпотом спросил он.

— Четвертуют, — ответил я.

Ратибор закрыл глаза. После чего медленно выдохнул и отступил от решётки, опустился на скамью.

— Иди, Дмитрий, — потерянным голосом сказал он. — Иди, делай то, зачем пришёл. За нас не казнись… ты уж точно ни в чём не виноват. Судьба такая. Видно, где-то мы прогневили Бога, раз он послал нам такое испытание через сына.

Я постоял ещё мгновение и, перед тем как уйти, передал стражнику три монеты.

— Им, — показал я на чету Ряполовских, — и княжичу Бледному принесите одеял теплых и еды горячей.

— Сделаем, господин, — ответил стражник и убрал монеты в карман.

Только после этого я на окаменевших ногах пошёл дальше. Всего за одну ночь два дорогих мне человека постарели лет на двадцать.

Мне было больно смотреть на них. И почему-то было стыдно, что я иду дальше, на свободу, а они остаются здесь в ожидании смерти.

Наконец-то мы добрались до нужной двери. К слову, она была почти в самом конце коридора, и тут, мягко говоря, было сыро. Влага скапливалась на стенах, и на полу виднелись небольшие лужи.

Стражник поднес факел, и я разглядел их.

Марьяна сидела в углу, на охапке прелой соломы, прижимая к себе сверток. Увидев меня, на её лице отразилась такая буря чувств, что я невольно замер. Она перевела взгляд на ребёнка, поцеловала и, крепко прижав, подошла к решётке.

Рядом с ней сидел Ванька Кожемякин.

— Ты зачем с ножом кинулась на воинов? — спросил я, нарушая тишину.

Марьяна вздрогнула, сильнее прижимая к груди спящую Анфису.

— Я подумала, что это тати, — ответила она дрожащим голосом. — Только начало светать, а тут крики, дверь вышибли… Я только вошла, чтобы госпожу Любаву разбудить, и испугалась. Так ещё и Анфиса закричала… Я схватила первое, что под руку попалось. А это нож оказался. И не кидалась я с ним, а просто со страха всего лишь перед собой держала.

Сказав это, она опустила глаза.

Я перевёл взгляд на Ваньку. Было видно, что ему досталось, и под глазом красовался приличных размеров фингал.

— Здрав будь, Дмитрий Григорьевич, — прохрипел он, как оказалось, разбитыми губами. — Спасибо, что пришёл. Хоть… хоть кто-то о нас вспомнил. — Он смотрел на меня с благодарностью, ведь знал, что я пришёл забрать их ребёнка из тюрьмы. Тем временем стражник, звеня ключами, открыл дверь камеры. И я шагнул внутрь.

— Дай мне её, — тихо сказал я и осторожно протянул руки к спящей Анфисе.

Девочка шевельнулась, открыла глаза и прижалась к маме… И даже в полумраке подземелья, при свете факела, я увидел… это мои глаза. Голубого цвета. У Ваньки и Марьяны были карие глаза.

Девочка замерла, разглядывая моё лицо.

— Сколько ей зим? — спросил я.

— Она родилась в конце весны, как мы переехали в Москву, — ответил Ванька.

— «Примерно полтора года», — про себя подумал я.