Книга Рассвет русского царства. Книга 8, страница 16 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Мы резали сало мелкими кубиками и топили. Медленно, на крошечном огне, чтобы не пригорело. Это была мука: часами стоять над чаном, снимая пену, процеживать через тряпицу, снова топить…

— Дмитрий Григорьевич, зачем нам эта мука? — вздыхала Нува, утирая пот со лба. — Лучина же есть.

— Лучина для избы, Нува. А я хочу свет, как во дворце.

Когда жир стал прозрачным, как слеза, я добавил в него «секретные ингредиенты». Сушёная полынь и можжевельник. Они должны были убить животный дух. А для твёрдости я выпросил у Варлаама, скрепя сердце посулив ему долю, немного настоящего пчелиного воска.

Залил в формы ждал, как ребенок подарка.

И что?

И ничего хорошего.

Свечи получились… ну, свечами это назвать было сложно. Они были мягкие, как масло на солнцепеке. Стоило зажечь — фитиль тонул в луже жира, пламя металось, коптило, а запах… Пахло не можжевельником, а жареной свининой с привкусом старой тряпки.

Первый блин комом. Второй… тоже. Третий, четвертый… Я менял пропорции. Больше воска? Дорого. Меньше жира? Хрупкие. Больше трав? Фитиль забивается.

На шестой раз я сидел в мастерской, глядя на очередную оплывшую, чадящую пародию на свечу, и чувствовал себя полным идиотом. Столько знаний, столько планов и всё разбивается о свиной жир.

В мастерскую заглянул Фёдор, мой ученик-лекарь. Парень толковый, наблюдательный. Он потянул носом воздух и поморщился.

— Опять жареным тянет, Дмитрий Григорьевич? — спросил он.

— Не тянет, а смердит, Федя. Смердит моим поражением.

Фёдор подошел ближе, взял в руки погасший огарок. Покрутил, понюхал. Потом сковырнул ногтем нагар с фитиля.

— А воск-то хороший вышел, — задумчиво сказал он. — Не пахнет почти. Травы перебили дух.

— Да какой там хороший! — махнул я рукой. — Чадит же, как паровоз… тьфу, как печь сырая.

— Так это не сало чадит, — вдруг выдал Фёдор. — Это фитиль.

Я поднял на него глаза.

— Поясни.

— Ну, смотри, — он разлохматил кончик льняной веревки, служившей фитилем. — Лён сырой, тлеет он, а не горит. Сало плавится быстрее, чем он сгорает. Вот и копоть.

Меня словно молнией ударило. Господи, какой же я олух! Химия! Простейшая химия, которую я забыл за всеми этими глобальными планами.

Соль!

— Федя, ты гений! — я вскочил так резко, что табурет отлетел в угол. — Соль! Им нужна соль!

Фёдор отшатнулся, не понимая моей бурной радости.

— Какая соль, Дмитрий Григорьевич? В суп?

— В фитиль! Лён надо вымочить в соли!

Мы тут же затеяли новый эксперимент. Навели крепкий, до горечи, солевой раствор. Замочили в нём мотки льняного шнура. Оставили на несколько часов, потом сушили у печи, пока нить не стала жесткой, хрусткой от въевшейся в волокна соли.

Залили новую партию.

Когда свечи застыли, я с трепетом поднес лучину к фитилю.

Огонек занялся не сразу, неохотно, но потом… Потом он выпрямился, налился ровным, желтым, теплым светом. Не было черных клубов дыма. Не было потрескивания. Соль заставляла фитиль сгорать равномерно, без остатка, не давая ему тлеть и коптить.

Мастерскую наполнил мягкий свет, а в воздухе витал едва уловимый аромат степной полыни и хвои, без малейшего намека на свинарник.

— Горит… — прошептал Фёдор, глядя на огонек завороженно. — Чисто горит!

Я откинулся на спинку стула и довольно выдохнул.

— Горит, Федя. Ещё как горит.