Книга Рассвет русского царства. Книга 8, страница 13 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— А с остальными как?

— Остальные пусть живут пока. Завтра к ним Майко отправим. Хотяяя, — задумался я, посмотрев в окно, — время ещё не позднее. Отправь кого-нибудь за дьяком.

И вскоре Майко сидел напротив меня.

— Задание тебе, Юрий Михайлович. Нужно составить тебе список всех участников. Кто, откуда, чьих будут. Одну грамоту отправим в Москву, в Разрядный приказ. Другую в Нижний Новгород, князю Бледному. — И усмехнувшись добавил: — Пусть знают, что мы тут не самосуд вершим, а правду блюдем. Отвечать будут по всей строгости. А у меня, Юрий Михайлович, работы черновой невпроворот. Лес валить надо, гати мостить* (настил из брёвен или хвороста для проезда через болото или топкое место), уголь жечь. Местные нос воротят, а этим, думаю, в самый раз будет.

Утром небо нависло над Курмышом, словно собираясь придавить нас к земле. Но откладывать неизбежное не имело смысла.

На площади перед воротами крепости собралась настороженная толпа. Люди кутались в тулупы, переминаясь с ноги на ногу, выдыхая облачка пара. Никто не смеялся, не перекрикивался. Казнь зрелище не для веселья, особенно когда вешают не чужаков-татар, а своих же, православных, пусть и сбившихся с пути.

Я стоял на крыльце избы, глядя, как из полутёмного зева поруба выводят троих. Вид у них был жалкий. Рубахи изодраны, лица серые, глаза бегают по сторонам, ища хоть каплю сочувствия, но натыкаются лишь на хмурые взгляды.

Следом за ними семенил отец Никодим. С лета храм наш разжился новыми людьми: Варлаам подсуетился и набрал из местных толковых мужиков в пономари да звонари. Вот и сейчас двое псаломщиков шли по бокам, тихо бубня молитвы, а священник торопливо крестил осуждённых, принимая их последнюю, сбивчивую исповедь.

Их подвели к телеге, стоящей под перекладиной ворот. Лошадь, запряжённая в телегу, нервно переступала копытами, кося глазом на людей. Ей тоже не нравилось происходящее.

— Помоги им, — кивнул я Богдану.

Тот махнул рукой, и дружинники подсадили связанных разбойников на шаткий дощатый настил. Петли, засаленные по всем правилам, уже свисали сверху, покачиваясь на ветру.

Я сделал шаг вперёд, окидывая взглядом собравшихся.

— Люди Курмыша! — начал я, и гул толпы стих окончательно. — Вы знаете меня. Знаете, что я не зверь и крови ради забавы не лью. Но эти трое… — я указал рукой на дрожащие фигуры на телеге. — Они выбрали свой путь. Путь волка, а не человека.

Я сделал паузу, давая словам впитаться.

— Они вышли на большую дорогу не от голода, а от злобы и жадности. Они напали на торговый караван, что шёл к нам с миром. Они убивали купцов, наших гостей. Они резали простых путников, не щадя никого. И за это плата одна.

Я посмотрел прямо в глаза главарю, тому самому, с перебитым носом. В его взгляде уже не было той дерзости, что в лесу. Только животный ужас перед смертью.

— Здесь, на моей земле, порядок будет один, — закончил я. — Кто с мечом на мирного человека выйдет, тот на верёвке и удавится.

Я отвернулся и махнул ратнику, державшему лошадь под уздцы.

— Трогай!

Кнут щёлкнул, лошадь дёрнулась вперёд. Телега с грохотом покатилась прочь.

Три тела рухнули вниз. Верёвки натянулись со страшным, сухим звуком, похожим на треск ломающейся ветки.

Двое затихли почти сразу, шеи сломались мгновенно. А вот главарю не повезло. Петля, видно, легла неудачно, или шея у него была бычья. Он захрипел, забился, дёргая связанными ногами в жутком, неестественном танце. Лицо его налилось дурной кровью, посинело, язык вывалился.