Книга Рассвет русского царства. Книга 12, страница 62 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я опустил письмо на колени и какое-то время смотрел на стенку шатра.

Моё письмо. То, что я писал ей после победы над казанским войском. Про то, что у меня всё хорошо, про то, что скучаю, про то, чтобы берегла себя и детей.

Я тяжело вздохнул, поняв, что Алёна его так и не прочла.

— Бах! Бах! — ударили снаружи орудия, и стенка шатра вздрогнула. При этом заметил, как гонец, не привыкший слышать грохот орудий, вжал шею.

Я же вернулся к письму.

'Что было дальше, я знаю с чужих слов, потому что своей памяти у меня нет. Конь мой был убит и придавил меня, и я пролежала в беспамятстве несколько дней. Очнулась… а мир уже другой. Алёны нет. Двор твой взят приступом. Люди твои перебиты. И вся Москва шепчется, что это я, Великая княгиня, погубила жену своего воеводы.

Сейчас я стараюсь понять, что произошло. Буквально по крупицам… Творится неразбериха, и мне не с кого спросить за произошедшее… кроме как с самой себя.

Ведомо пока вот что. Стрелял в Алёну Андреевну рында из моего сопровождения. Из рода Захарьиных, а звали его Никифор Всеволодович. Стрелял в упор и кричал при этом про колдовство рода Строгановых. Двор его в ту же ночь сгорел дотла, и в этом я вижу не Божий гнев, а чью-то расторопную руку.

Прошу мне прислать ответ гонцом, знал ли ты стрелявшего? Сталкивался ли когда с ним или с родом его? Может, была меж вами обида, о которой я не ведаю?

Надеюсь, из написанных слов ты видишь, что я стараюсь найти виновных. Поэтому весь род Захарьиных я приказала взять в поруб. Всех, до последнего. Следствие чинит Василий Иванович Ощера со своим Дьячьим приказом, а в помощь ему даны люди митрополита Кирилла, ибо больше довериться мне некому… тебя нет, Холмского нет, Шуйского нет, все вы под Казанью, а я тут одна с этой бедой'.

Захарьин Никифор Всеволодович… я гонял это имя по памяти и так, и эдак. Род Захарьиных я знал постольку-поскольку… бояре как бояре, в Думе сидели тихо, мне дорогу не переходили. Чтобы человек из такого рода вскинул арбалет на беременную жену воеводы посреди Москвы, у него должно в одном месте очень сильно подгорать.

А вот то, что следствие ведут Ощера и люди Кирилла, меня царапнуло. Ощера… ладно. Ощера мужик прямой, мы с ним после Сурской дуги зарыли топор, и в сыске, вроде как, он разбирается. Но митрополит в розыскных делах… Я представил Кирилла, ходящего по порубам с писцом, и картинка не складывалась. Хотя, скорее всего, он по своей… церковной линии мог и впрямь кое-что разузнать.

Немного подумав, я продолжил читать дальше.

'Теперь о том, что для тебя, я знаю, очень важно.

Из твоих людей, что обороняли подворье, выжили четверо. Первуша. Некрас. Молодой ратник из тех, что пришли к тебе после Сурской дуги, имени его пока дознаться не могу, ибо он плох и в беспамятстве. И Глав (в бою потерял глаз)'.

Я перечитал последнюю строку дважды.

— «Глав ЖИВОЙ!» — обрадовался я.

Что-то во мне разжалось… впервые за все эти дни. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, сидя над письмом о смерти собственной жены, и улыбка тут же сползла. Но я был рад, что Глав выжил. Пускай одноглазый, но живой.

«Пока я лежала в беспамятстве, их бросили в поруб. Не моя то была воля, и спросится за неё с тех, кто её отдавал. Как только я встала на ноги, я велела перевести их в дом, приставить лекарей и ходить за ними, как за моими собственными людьми. Что можно для них сделать, делается. Слово тебе даю».