Книга Рассвет русского царства. Книга 12, страница 61 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Дольше всего она выводила подпись. Она не стала писать в конце «жена Ярослава Бледного», нет…

Она подписалась иначе.

«Софья, мать Екатерины, наречённой Великого князя».

Дописав письмо, Софья тяжело вздохнула.

Империю Палеологов потеряли те, кто умел рубить. Но уцелели те, кто вовремя писал письма. А другие пали…

Письмо она рано утром передала человеку из своей свиты. Это был немолодой грек, которого она привезла с собой из Рима. И теперь оставалось только ждать…

Казанское ханство.

Стена держалась уже из чистого упрямства. Трещина у одинокой башни за два дня расползлась вширь и дала боковые отростки… пушкари работали посменно, и вопрос времени, когда стена окончательно падёт.

Вернувшись в шатёр, я послал за Холмским.

Он приехал от обоза. И по выражению его лица я не заметил ни намёка на обиду. Выдержке этого человека можно было позавидовать. Другой бы дулся, а Данила Дмитриевич поклонился так, словно мы вчера расстались за дружеской чаркой.

— Звал, воевода?

— Звал. Садись.

Когда он сел, я налил нам в бокалы вина. Холмский несколько секунд молча смотрел на кружку перед ним, наконец-то взял её и сделал глоток. Я тоже выпил, после чего без предисловий сказал.

— Ибрагим на переговорах грозил соседями. Насколько я понял, он послал гонцов в Астрахань и Чинги-Тура. Мне нужно знать — врёт он или нет.

Холмский, ничуть не удивившись, кивнул.

— У меня есть торговые люди, что ходят на Каму и в Сарай. До Астрахани доберутся недели за две, если Волгой. С Чинги-Турой хуже… туда и летом месяц пути, а по осенней распутице… к снегу обернутся, раньше не жди. Так что оттуда вряд ли кто успеет подойти. Посылать туда купцов бессмысленно.

— А если они уже вышли? — спросил я.

Холмский, немного подумав, кивнул.

— Сделаю. — Холмский помолчал и спросил прямо. — Это значит, опала кончилась?

— Опала, Данила Дмитриевич, будет кончаться частями, — ответил я. — Считай, что голову уже выпустили.

Он хмыкнул и у полога обернулся.

— Я тогда, на холме… — начал он.

— Я помню, что ты не соврал, — перебил я. — Единственный из всех. Поэтому ты сейчас здесь, а не при телегах. — Я сделал паузу. — Ты делал своё дело, я своё. Но… ты занял сторону старших Рюриковичей, а не мою. В этом твоя ошибка.

Он вышел, и я слышал, как он что-то коротко приказал своим у коновязи.

А через час Семён привёл гонца.

— Из Москвы, — сказал он. — От Великой княгини.

Гонец стоял у входа в шатёр и покачивался. Парню на вид было лет двадцать и, несмотря на молодость, было видно, что дорога его изрядно измотала.

Он протянул мне кожаный тубус с печатью Великой княгини и остался стоять, широко расставив ноги. Так стоят люди, которые боятся, что если сойдут с места, то упадут.

— Семён, дай ему воды, — сказал я. — И пусть сядет.

— Мне велено… — начал гонец.

— Сядь, — повторил я. — Пока ты стоишь, я читать не могу. Отвлекаешь.

Он сел. Семён сунул ему ковш, и парень присосался к нему так, что кадык заходил.

Я сломал печать.

'Дмитрий Григорьевич.

Клянусь тебе перед Богом. Клянусь детьми моими, Иваном, Настей, Еленой и Тимофеем. Клянусь всем, что мне дорого на этом свете… я не приказывала убивать Алёну Андреевну.

Я ехала к ней в гости. Ехала поздравить её с победой мужа, обнять её и передать ей твоё письмо, которое ты слал с гонцом из-под Казани и которое я, каюсь, придержала у себя, желая вручить его лично. Хотела увидеть её лицо, когда она станет читать. Вот и весь мой злой умысел, Дмитрий Григорьевич. Больше за мной ничего нет…'