Книга Рассвет русского царства. Книга 12, страница 60 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Пленный знал то, что ему сказали, — ответил Григорий. — Именем княгини можно отдать любой приказ. Ты сам, князь, сколько раз говорил людям «волей Великого князя», когда князь про то знать не знал?

Бледный открыл рот, желая возразить, но тут же закрыл.

— Бывало, — буркнул он.

— Вот и им… бывало. Тот, кто это устроил, всё рассчитал, чтобы ты сейчас сидел здесь с пятью тысячами и рвался на Москву. Чтобы Дмитрий бросил Казань и повёл полки следом. Подумай, кому это на руку? — Григорий помолчал. — Дмитрий просит у тебя одного… не делай за врагов их работу.

Бледный долго молчал. Дважды порывался что-то сказать и дважды передумывал.

— Детей я забираю, — произнёс он. — Это без разговоров.

— А войско?

— Войско… — Князь потёр лицо ладонями. — Войско под Нижним размещу и буду ждать вестей. — Он глянул на Григория исподлобья. — Но, если выяснится, что это она… никакой зять меня не удержит.

* * *

Нижний Новгород.

Софья.

Ольга после того, как отец Дмитрия Строганова всколыхнул «незатянувшеюся рану» всю ночь плакала. Софья сидела рядом, успокаивала и пыталась вбить одну простую мысль. Надо это остановить!

Наконец, когда Ольга уснула, Софья поправила одеяло и ушла к себе.

Алёну ей было жалко по-настоящему. Та, единственная на её памяти, ни с кем не играла в игры и говорила, что думала, смеялась, когда смешно, и любила своего кузнеца-воеводу без всякого расчёта. Таких мало и, как правило, таких первыми забирает эта земля.

Но одновременно… поверх жалости она понимала, что не время сидеть на попе ровно. Старый Виссарион вбил ей это в Риме накрепко. Приговаривая, что такие тоже долго не живут.

Расклад был простой. Свёкор ведёт к Москве пять тысяч стариков и мальчишек. Дойдёт и его разобьют, и хорошо, если просто разобьют. Не дойдёт, и всё равно он останется в памяти мятежником, поднявшим полки на регента. И то и другое ложится пятном на весь дом Бледных. А в соседней горнице спит Екатерина. Два года девочке. Она была наречённой Великого князя Ивана. До венца ещё не меньше тринадцати лет… Но такими темпами ни о каком венце можно и не мечтать.

Этого Софья допустить не могла.

Днём, когда Ольга проснулась, Софья усадила её за письмо мужу. В нём была просьба не лить кровь, подумать, как это скажется на роде, и напомнила о живых внуках, которым нужен живой дед, а не голова на московском колу. Ольга писала сама, своей рукой, Софья лишь подсказывала слова… и эти слова должны были отозваться в сердце старика.

Три года у неё было понять за какие ниточки надо дёргать, чтобы получить того, что ей нужно.

Да… убедить тестя не поднимать знамёна у неё не получилось. Слишком сильно любил он свою дочь. К тому же тогда она поймала себя на мысли, что, если Строганов поведёт полки с Казани на Москву, то, возможно, и пусть это случится. С таким родичем, как Дмитрий, их род точно не удел не останется.

Но Дмитрий не стал этого делать… а значит у старшего Бледного нет шансов на успех.

Когда ночью Ольга уснула, Софья, подумав, решила, что надо садиться за второе письмо.

Мало ли, гнев Великой княгини будет очень сильным… тогда надо было подумать о себе и о дочери.

«Великой княгине Марии Борисовне…» — начала выводить она гусиным пером буквы.

Обтекаемые соболезнования о произошедшем, при этом ни слова упрёка, ни тени вопроса о вине. Скорбь об Алёне. И в конце заверение… женщины дома Бледных молятся о мире, а она, Софья, сделает всё, чтобы удержать мужчин от непоправимого. Мужчины горячи, писала она, горе туманит им головы. Но Господь и разум сильнее горя.