Книга Рассвет русского царства. Книга 12, страница 112 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Кирилл молчал. Возразить было нечем… и от этого делалось тошно.

— Я в этом участвовать не стану, — сказал он наконец и поднялся. — Одно дело, сказать слово на Думе. И, как обещал, своё слово я скажу. Но кровь…

Договорить он не успел. Рука княгини метнулась и ухватила его за запястье…

— Чистеньким ты уже не уйдёшь, — прошипела она снизу вверх. — Поздно, владыко. Ты ко мне сам пришёл… и нынче сам прибежал с вестью. Не юли душой. Мы с тобой одной верёвочкой повязаны… и коли она оборвётся, висеть будем рядышком.

Она разжала пальцы.

Кирилл вышел, не благословив хозяйку на сон… впервые за всё их знакомство.

Мария Ярославна некоторое время сидела в тишине и обдумывала дальнейшие шаги. После чего кликнула служку и велела звать сыновей.

Юрий с Андреем явились через четверть часа. Мария Ярославна выслала слуг, сама прошлась вдоль дверей, послушала… и лишь потом села.

— Сядьте, — велела она. — Разговор будет долгий. И из этой палаты он не выйдет.

И рассказала, что она сделала пока сыновья на Казань ходили… Чьи люди ударили по строгановскому подворью. Чья воля стояла за стрелой, убившей Алёну и дитя в её чреве.

Меньшой вскочил первым.

— Матушка… ты в своём ли уме⁈ — голос у него сорвался. — Баба на сносях! Это же грех… такой, что на весь род ляжет! На детей наших!

— Строганов землю рыть будет, — Дмитров говорил тише. — Ты понимаешь, кого ты нам во враги записала? Он Казань взял. Он Ахмата копьём снял… Он же жёрнов, матушка. Попадём под него, и он перемелет… не заметит.

Княгиня ждала, покуда сыновья выговорятся.

— Отгорланились? — спросила она, когда в палате стихло. — Теперь меня послушайте. Грех, говорите… А когда Андрюшу с Борисом на плаху вели, то не грех был? Когда мать ваша при всём войске в ногах валялась, а её оттолкнули, словно нищенку с паперти… это как назвать?

— Машка приказала… — начал Меньшой.

— Машка приказала! — старуха выпрямилась. — А придумал кто? Кто её… вдову, на престоле удержал? Кто ей войско собрал? Строганов. Он за той плахой стоял. Его умом братьев ваших казнили… Я, в отличие от вас, ничего не забыла. Вы с ним под Казанью из одного котла хлебали… а я по сыновьям своим каждую ночь на коленях стою.

Дмитров опустил глаза. Меньшой отвернулся к печи.

Старуха знала, куда бить. По живому она била всю жизнь… и своих жалела не больше чужих, когда речь заходила о роде.

Дальше она рассказала про Богдана. Про исповедь, про нижегородскую дорогу… про имена, что сотник носит в себе.

— Убить его надо, — закончила она. — И скоро.

Братья переглянулись.

— Ловушка это может быть, — сказал Дмитров, и Меньшой закивал следом. — Уж больно складно, матушка. Молчал сотник, молчал… и вдруг у кремлёвского аналоя разговорился.

— Я бы и сама в ловушку поверила, — Мария Ярославна усмехнулась одним углом рта. — Кабы Строганов хоть пальцем шевельнул дружка своего прикрыть. Но Строганов не шевелится. НЕТ! Он у Машки в кабинете сидит и долю себе выторговывает, втрое против обычая… Да примеряется, как бы ей ноги растопырить. — Старуха скривилась. — А Машка, потаскуха, тому и рада.

И она плюнула на пол. При сыновьях… при иконах.

В палате стало очень тихо.

— И вот вам ещё, соколики… чтобы спалось крепче, — продолжила она, отдышавшись. — Знаете, отчего брат ваш Иван в земле лежит? Отчего его в собственном кабинете арбалетным болтом прошили? Оттого что жёнушка его с Глебом Ряполовским блудила. С будущим убийцей по постелям миловалась… Через её блуд новгородцы Глеба на аркане и держали. Через её блуд до Ивана добрались… А последыш её, Тимофейка, — она понизила голос до шёпота, — и вовсе не Иванова кровь. Ряполовское семя на московском престоле пестуют, вот что я вам скажу. Она во всём виновата… она одна.