Книга Рассвет русского царства. Книга 12, страница 109 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Я понял, — сказал я. — Время до вечера есть… что-нибудь придумаю. Жди, пришлю Ратмира с посланием.

Она чуть заметно кивнула.

Я поднялся, шагнул к печи, открыл дверцу и сунул малый пергамент в пламя. Подождал, пока от него не останется ничего, кроме скрутившегося пепла, поворошил угли кочергой и вернулся на место.

И заговорил другим голосом… так, будто мы всё это время только о том и беседовали.

— Теперь о долях, Мария. Тянуть дальше нельзя…

Я развернул большую роспись и повёл по столбцам.

— Первое. Раненые и семьи павших. Вот расчёт по спискам моего госпиталя и по полковым росписям.

— Согласна, — она пробежала столбец глазами. — Дальше.

— Дальше полки. Серебра казанского мы добыли тридцать одну тысячу московским счётом, да золотой посуды с каменьями тысяч на девять. Пятина уже отписана в казну Великого князя, остаток режем по полкам, как резали после Новгорода. Кони розданы ещё под Казанью, меха идут особым счётом… — я перечислял, она кивала, изредка помечая пером на полях.

Всё шло гладко ровно до…

— Так… — её палец остановился на предпоследней строке. — А это что?

— А это, государыня, самое интересное, — светло улыбнулся я. — Доля воеводы. Моя!

Она вгляделась в цифру. Подняла на меня глаза. Снова вгляделась… видимо, надеялась, что ей померещился лишний ноль.

— Побойся Бога, Дмитрий. Это же втрое против всякого обычая!

— Обычай, — согласился я, — писан для обычных походов. А теперь давай посчитаем вместе. Пушки под Казанью стояли чьи? Мои. Порох, почитай, весь с моих заводов. Лекари, что твоему войску три с половиной тысячи раненых с того света вытащили, — мои выученики, кормлю и учу я. Гранаты, что казанскую конницу в воротах пожгли… тоже, представь себе, мои… — я загибал пальцы. — И заметь, Маша, я ещё ни словом не помянул, кто удержал твоё войско!

— За верность престолу долей не платят! — она подалась вперёд. — Верность — долг, а не товар!

Она спорила всерьёз. Вот что было прекрасно… она с первого пергамента понимала, что мы играем на публику, и всё равно спорила взахлёб. Казна была для неё больным местом безо всякого лицедейства.

— Долг, говоришь… — протянул я.

И сделал то, чего в этом кабинете не делал. Поднялся, обошёл стол… и уселся на край столешницы прямо напротив неё, сдвинув локтем стопку грамот.

Глаза у Марии Борисовны стали ещё шире. Она открыла рот… и закрыла.

— Дорогая, — проникновенно сказал я. — Ты разграбила мой двор. Мне жить не на что.

Секунды на три в кабинете стало очень тихо. «Дорогая»… Великой княгине… в её собственном кабинете. За стеной, надо думать, кто-то сейчас забыл, как дышать.

— Двор?.. Твой двор разоряла не я… — начала она, справившись с голосом.

— Твои люди. Под твоими стягами, — отмахнулся я. — Я, воевода московский, пока брал для тебя Казань, потерпел огромные убытки! Где справедливость? Где серебро, что я хранил в погребе? А там было почти четыре тысячи серебром! — я наклонился чуть ближе и понизил голос, но при этом, чтобы у дальней стены его всё ещё было слышно. — И потом… не забывай. Пройдёт немного времени… и мы сможем объявить о помолвке. Сама рассуди, куда это годится… жених Великой княгини и в латаном кафтане.

Вот теперь надо было видеть её лицо.

Как я уже сказал, она понимала, что это игра… и всё равно от её лица сейчас можно было прикуривать.