Книга Рассвет русского царства. Книга 13, страница 2 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Ты пушки нехристям продаёшь, — говорил Кирилл. — Ты речи ведёшь про земли церковные… думаешь, я не слышал? Стены тоже имеют уши. И я никогда бы не дал тебе дозволения обокрасть церковь… обокрасть Бога!

— Кажется, я в тебе ошибся, — сказал я. — Думал, мы за одно. Думал, ты поможешь мне сделать Русь великим государством. Но вместо этого ты погнался за личными благами. И не смотри на меня так… — немного подумав, я махнул рукой. Говорить о вере у меня не было никакого желания.

Кирилл опустил голову.

— Про жену твою я не знал, — раскаиваясь сказал он. — Клянусь Спасителем… Я узнал, когда всё уже случилось. Это она… сама.

Старуха на постели хмыкнула. Не возразила…

— Кто ещё знает? — спросил я. — Про Тимофея. Про грамоту.

— Никто, — быстро ответил он. Слишком быстро… — Никто, Дмитрий. Богом живым клянусь. Паисий слышал исповедь твоего сотника… но там имён не было, ты знаешь сам. А про это… — он не смог выговорить, о чём «про это», — ни одна живая душа. Я не безумец, чтобы такое знание раздавать.

— Как она узнала? — я кивнул на старуху.

— Я рассказал, — признался он.

Я повернулся к старухе.

— Кто стрелял на моём подворье?

Она отвернулась, давая понять, что не собирается отвечать.

— Кто подменил тело? Кто жёг дом Захарьиных?

— Она не скажет, — произнесла Мария Борисовна.

Я посмотрел на Марию Борисвону. Она на меня…

И мы поняли друг друга без единого слова. Эти двое не должны выйти из этой комнаты. То есть выйти-то они выйдут… но недалеко. И ненадолго. Если до этого разговора я прикидывал для старухи монастырь да келью построже… то теперь это стало невозможно.

Кирилл всё понял по нашим глазам.

Он не стал просить. Не стал торговаться… он тяжело поднялся с пола. Но не на ноги, а на колени. Развернулся к образу Спаса в углу, перекрестился широко, истово… и начал молиться.

— Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей… и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое…

К середине псалма его голос дрогнул… На словах «сердце чисто созижди во мне, Боже» он осёкся и замолчал. Долго стоял, упершись лбом в сложенные руки… потом начал сначала. О теле он не просил вовсе… Он просил о душе…

Если честно, мне было его жаль.

В другом раскладе мы могли бы работать вместе много лет… и наработать на век вперёд. Но он стоял у смерти Алёны. Пусть боком, пусть «не велел»… стоял. Он принёс старухе тайну о Тимофее и веры ему больше не было.

Я поднял с ковра медный подсвечник и поставил на место, к изголовью, вышел в коридор и приказал моим бойцам развести митрополита и Великую княгиню по разным комнатам. И стеречь обоих пока не пришлю им замену.

* * *

Следующие два дня были крайне насыщенными.

Обыски начались в то же утро. Покои Дмитрова и Меньшого перетряхнули до последней половицы… нашли серебро, нашли переписку с воеводами, что вернулись с похода на Казань. И они настоятельно просили прибыть в Москву на Боярскую Думу. Для чего, и так очевидно… Кирилл раскрыл их планы касательно Думы.

Но главное нашлось у старухи.

За печью в её крыле был тайник… и в тайнике лежала стопка грамоток, писанных её рукой. Она записывала. Всё… Имена и прозвища. Суммы… кому и за что плачено. Двое из кремлёвской стражи, что закрыли глаза, когда под видом купеческого обоза в кремль въехал её литвин… Остап Генрихович… Там же было имя человека, что сидел ушами в лазе за стеной Машиного кабинета и таскал старухе каждое наше слово. Черноволосого стрелка, убившего Алёну, звали Феофан и был он из боярского рода Матвеевых.