Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 35 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Не сразу… сперва расслышали ближние. И от них поползло дальше, к задним рядам. Кто-то охнул. Кто-то прикрыл рот ладонью. Хромой вытаращился, забыв закрыть свой. Бояре переглядывались, и на лицах у них менялось всё разом.

Маша сказала это, чтобы меня спасти. И спасая меня, отдала на растерзание себя, своё имя, свою честь. Она это знала наперёд, когда открывала рот. И всё равно открыла.

Буду честен, я не ожидал, что она на это решится. Но то, что она сделала ради меня, меняло ВСЁ!

Но сейчас это было не то, о чём следовало думать.

Иван стоял оглушённый. До него медленно доходило, и до него, и до всех, — что значат материны слова. И лицо его из белого делалось пунцовым, а губы дрожали.

А я, пока он не опомнился, пока не осел этот шёпот, решил скорректировать внимание с признания на то, из-за кого мы здесь собрались.

— Великий князь, — громко сказал я, — эту надпись оставили уже после смерти твоего дяди. С такими ранами человек не живёт и трёх ударов сердца. Кровь из него ушла разом. Он не мог этого написать. Ни своей кровью, ни чьей-либо ещё. За него написал убийца.

Я тут слегка утрировал насчёт трёх ударов сердца. С грудной раной иной ещё побарахтался бы. Но с горлом — нет, тут я не врал. И для дела было нужно, чтоб мальчишка это услышал и запомнил, чтоб зерно сомнения в него легло.

Иван перевёл взгляд с меня на тело, на буквы, снова на меня.

— ВСЕ ВОН! — топнув ногой, вдруг заорал он. — Все вон отсюда! Живо!

Палата начала пустеть. Бояре потянулись к дверям, оглядываясь, шепчась, унося сплетни. Также я понял, что «все» — это не про меня и не про Машу. Нас двоих Иван оставлял.

Пока палата пустела, я подошёл к креслу у стены, сдёрнул с него тяжёлое суконное покрывало и накрыл им тело Тверского. И надпись заодно, краем. Нечего покойнику лежать напоказ, как и мальчишке глазеть на кровавые буквы с моим именем.

Наконец в малой палате остались трое. Я, Иван и Маша.

— Сын… — начала Маша.

Иван её перебил.

— И давно? — спросил он.

Маша глянула на меня, и я шагнул вперёд. Незачем ей было одной это тянуть, раз уж вскрылось.

— С охоты, — сказал я. — С той, где был князь Олелькович.

В этот миг в палату вошёл митрополит.

Варлаам оглядел опустевшую палату, увидел накрытое сукном тело, перекрестился широко.

— Горе-то какое, — сказал он, и в голосе его была настоящая скорбь. — Господи, помилуй раба твоего. Князь крови, а вон как.

Иван обернулся к нему. И по тому, как митрополит принял на себя взгляд мальчишки, как посмотрел затем на нас с Машей, я понял, что слухи до Варлаама уже дошли. Хотя будем смотреть правде в глаза, Варлаам ещё перед охотой намёками благословлял меня, чтоб Маша не пошла за литовца, чтоб держалась меня.

— Владыко… — Иван задохнулся. — Владыко, ты слышал? Матушка… она с ним… с Дмитрием Григорьевичем…

— Слышал, — спокойно сказал Варлаам. — И тебе, отрок, вот что скажу. Негоже сыну судить мать. И негоже отроку, у которого молоко на губах не обсохло, рядить старших да с них спрос чинить. Мало у тебя ещё годов, чтоб в такие дела встревать.

— Она отца моего память… — Иван осёкся, губы у него дрожали, и слёзы уже катились. — Она батюшку опозорила! Он в могиле лежит, а она…

— А ты про батюшку своего много ль помнишь? — мягко перебил его митрополит. — Восемь годков тебе было, как его не стало. Молодая вдова, четверо детей на руках, и трон под ней, за который вся Русь друг другу глотки рвала. Ты хоть раз подумал, каково ей было? Одной? По ночам? С кем ей было слово молвить, у кого силы взять, когда со всех сторон волки?