Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 34 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

И не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы всё понять.

Чтобы написать два этих слова, при этом макая палец в собственную кровь, выводя букву за буквой, нужно время. Нужны силы. Нужно, чтобы сердце гнало кровь по жилам, чтобы рука слушалась, чтобы в глазах не мутилось. У Михаила ничего этого не было и быть не могло. С клинком под сердцем и распоротым горлом он умер раньше, чем осел на пол.

Надпись сделал убийца. Уже после того, как убил Тверского, обмакнул палец в чужую стынущую кровь и вывел на полу моё имя, не спеша и не боясь, что покойник начнёт сопротивляться.

Додумать мне не дали.

Потому как в палату вошёл Иван.

За ним, по бокам, стояли Ильдар и Воислав. Сотник шёл вплотную, прикрывая князя плечом, как ему и положено. Воислав мне кивнул, тогда как Иван увидел тело дяди, и лицо у него разом стало белым, а на глаза навернулись слёзы. Он рванулся вперёд.

Воислав придержал его. Не грубо, но крепко, за плечо, не пустил ближе, чтоб мальчишка не наступил в кровь, не сдвинул тело, не увидел вблизи распоротого горла родного дяди. Такое двенадцатилетнему видеть незачем, это и взрослому мужику не всякому по нутру.

А вот надпись Иван разглядеть успел.

И лицо его перекосило.

— СТРАЖА! — крикнул он. — ВЗЯТЬ ЕГО!

В палате всё замерло. Даже Маша.

— Великий князь, — быстро сказал я. — Я его не убивал.

Маша шагнула вперёд и заслонила меня собой. Встала между мной и сыном.

— Сын, — твёрдо сказала она. — Этого не мог сделать Дмитрий Григорьевич.

— ПО-ЧЕ-МУ? — Иван прошипел это по слогам, растягивая каждый звук, и смотрел на мать. И столько было в мальчишеском взгляде разом и боли, и обиженного недоверия, что мне и самому стало не по себе, хоть смотрел он вовсе не на меня.

Маша обвела глазами палату полную боярства и челяди, полную любопытных глаз да жадных до чужого срама ушей и ответила ему.

— Отвечу, когда останемся одни.

Ответ этот Ивана не устроил ничуть. Он выпрямился во весь свой невеликий рост и задрал подбородок. И в этот миг он был сильно похож на своего покойного отца в час гнева. Однажды мне выпало увидеть его в гневе, тем более, что орал он на меня.

— Я — Великий князь всея Руси! — отчеканил он. — И я приказываю воинам, что присягали мне и целовали на том крест: взять Строганова и свести в поруб! Он убил моего дядю! Все видели надпись подле тела! Все видели, как он нынче у конюшен свалил его наземь!

По палате прокатился одобрительный гул. Из задних рядов, где уже столпились бояре, раздались выкрики — кто кричал про безродного, что не по чину загордился, кто поминал, что выскочку давно бы надо укоротить на голову. Хромой был тут, и ещё пяток тех, кому я за эти годы отдавил все мозоли да перешёл поперёк все дороги. Радовались, шельмы. Ночь на дворе, кровь на полу, покойник у возвышения, а у них на душе праздник, какого давно не выпадало.

— Нет! — Маша не сдвинулась ни на палец, стояла между мной и стражей. — Он не мог этого сделать, сын! Услышь меня!

— Почему ты ему так веришь? — сделав шаг вперёд прошипел Иван. — Поче-му, матушш-шка? Что он тебе, что ты за него горо-ой?

Маша молчала мгновение, а потом сказала. С такой злостью на саму себя, что видно было, как каждое слово ей поперёк горла.

— Потому что Дмитрий Григорьевич всю эту ночь был со мной.

В палате тут же стало тихо.