Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 21 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Михаил посмотрел на них, и его перекосило.

— Выйди сам, брат, — сказала Мария Борисовна уже без крика. — Выйди сам, или тебя выведут. — Она вздохнула и продолжила спокойным тоном. — Уйдёшь на своих ногах и через день-другой позову опять, и поговорим по-людски, остывши. Станешь упираться, и велю выкинуть тебя из Кремля при всём честном народе. Как ты после этого будешь глядеть своей Твери в глаза, брат, я не знаю. Придумаешь сам.

Михаил простоял ещё несколько секунд. Желваки у него ходили ходуном, пальцы то сжимались, то разжимались, будто искали, за что бы ухватиться. Разум, к чести Тверского князя, одолел. Михаил прошёлся по мне ненавидящим взглядом, прошипел под нос что-то, из чего я разобрал одно только «попомнишь», и пошёл к дверям. Развернулся так резко, что полы кафтана хлестнули по сапогам. Дружинники расступились, пропуская, и створки затворились.

Нас осталось трое.

Анна выдержала приличную паузу. Отошла от двери, неспешно оправила рукав, и заговорила так, будто мы тут всё это время мирно беседовали о погоде.

— Да-а… братец наш всегда был горячим. — Она повернулась ко мне, и глаза у неё смеялись. — Но ты, Дмитрий Григорьевич, в нём это пламя раздуваешь, как мехами в кузне. Стоишь себе молча, руки за спину, а он от одного твоего вида вскипает.

— В этом моей вины нет, — ответил я. — Я с ним про дорогу говорил. Про дедов моих он сам вспомнил.

— Знаю, — легко согласилась Анна. — Хотя, если по чести… он ведь прав. Ты и безродный, и выскочка, — она произнесла это без всякого яда, и перевела взгляд на сестру. — А вот ты, Машенька… ты, зная, как Миша к нему относится, нарочно взяла его на этот разговор, — она снисходительно улыбнулась, — чтобы позлить брата.

— Даже отрицать не стану, — сказала Мария Борисовна. — Пусть привыкает. Дмитрий Григорьевич глава моей Думы, и убирать его с глаз всякий раз, как братцу вздумается приехать, я не собираюсь.

Сёстры посмотрели друг на друга, и между ними прошла искра… понимания что ли, я не разобрал.

— Как насчёт поговорить наедине? — спросила Анна. — По-сестрински?

Мария Борисовна думала недолго.

— Дмитрий Григорьевич, — повернулась она ко мне, — ты с дороги, устал. Ступай, набирайся сил.

— Благодарю, — поклонился я и вышел из палаты.

За дверями я кивнул своим и пошёл коридорами к отведённым мне покоям.

По дороге честно пытался понять, за что Тверской князь меня так люто не любит.

По всем раскладам ему бы за меня свечки ставить, ведь я сторонник его сестры, а Тверь который год стоит нетронутой ровно потому, что её князь регенту родная кровь. К слову, убери Марию и тверскую самостийность Москва проглотит. Я это понимал, Мария это понимала… а Михаил, выходит, понимать отказывался.

Тогда за что? Разве что за старое⁈ Он ведь ещё после Новгорода требовал, чтобы я убрался из Москвы, от пересудов подальше, чтобы имя сестры рядом с моим не трепали. Я тогда уехал, а потом вернулся, и стал сильнее прежнего, и пересуды, надо думать, вернулись вместе со мной. Только теперь я был не заезжий лекарь-воевода, которого можно выставить за ворота одним словом. Теперь выставлять было поздно, и он это чувствовал. Люди его склада злее всего ненавидят тех, при ком чувствуют себя маленькими. И ведь я его маленьким не делал. Он, вероятнее всего, сам мерился… при каждой моей удаче.