Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 18 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Маша вдруг усмехнулась. Тихо так, себе под нос… но я услышал.

— Что тебя улыбнуло?

— Да так… — она глянула на меня искоса. — Представила, как сейчас откроются двери, войдут мои брат с сестрой… а мы тут милуемся. — Она выдержала паузу, и глаза у неё сделались совсем уж бесстыжие. — Или того лучше… ты срываешь с меня одежду и берёшь меня прямо на этом троне.

Я поперхнулся воздухом.

Картинка, надо признать, нарисовалась мгновенно и в таких подробностях, что пришлось усилием воли задвигать её подальше… до лучших времён. Кресло, к слову, было добротное, с широкими подлокотниками…

— «Тьфу ты, — мысленно выругался я. — Кажется, я плохо влияю на Машу… или хорошо?»

В общем, я задвинул эти мысли поглубже и вслух сказал совсем другое.

— Не ожидал, что пара месяцев разлуки настолько снесёт тебе голову, княгиня.

— Сам виноват, — невозмутимо отозвалась она. — Нечего было…

Договорить она не успела. За дверями послышались шаги, створки распахнулись и в палату вошёл князь Михаил Борисович Тверской, а следом за ним Анна.

(От авторов: Анна Борисовна Тверская в реальной истории никакой политической роли не сыграла и в летописях почти не запомнилась. В этой сюжетной линии судьба её сложилась иначе и горше: она была выдана за князя Семёна Оболенского, и муж её погиб в сече на Шелони, когда Анна ходила тяжёлой. От горя и случившейся истерики приключился выкидыш, после которого детей она иметь уже не могла… потому и второй раз замуж не пошла, хотя сваталось к ней немало.)

Тверского князя я не видел года два, и годы эти его не пощадили. Он оставался высок и статен, борода черна и подстрижена… но у глаз легли морщины, каких раньше не было, и знакомый высокомерный взгляд никуда не делся.

Увидев меня подле кресла, Михаил на полшага сбился… совсем чуть-чуть, но я заметил. Заметил и то, как быстро он взял себя в руки: спина выпрямилась, подбородок пошёл вверх, и дальше он шёл уже так, будто меня в палате не было вовсе.

У постамента он остановился и поклонился сестре, по-родственному. Анна склонилась следом.

— Здравствуй, сестрица.

— Здравствуй, брат. Здравствуй, Аннушка. — Мария Борисовна кивнула обоим и повела рукой в мою сторону. — Дмитрий Григорьевич приглашён на этот разговор мною, как глава Боярской думы, ибо дело, с которым ты приехал, я наперёд угадать берусь, и дело это думское.

Я поклонился княжеским особам, как положено: в пояс, но без лишнего усердия.

Михаил совсем слегка кивнул мне. Анна же задержала на мне взгляд чуть дольше, чем требовала учтивость. Был этот взгляд любопытствующим, оценивающим, безо всякой враждебности. С последней нашей встречи она заметно переменилась. Тогда была девушка, а теперь красивая женщина.

— По-родственному я приехал говорить, Маша, — начал почти мирно Михаил. — Безо всяких чинов… как брат к сестре. Чинов промеж нас с тобой и в детстве не водилось. Худо у меня, сестрица. Казна тверская тоща, как великопостные щи. Земли скудеют, служилые разбегаются — кто в Москву на жалованье просится, кто вовсе саблю на соху сменял. Кремль который год стоит нечиненый, стена с полуденной стороны сыплется, а чинить не на что. Я уж и с бояр своих тряс, и с монастырей просил… — он развёл руками. — А через мои земли меж тем большак идёт, какого на Руси отродясь не бывало. Обозы день и ночь, купцы вереницами, добро мимо моих окон рекой течёт, а мне с той реки и напиться не дозволено. Дозволь мне мыт с той дороги брать. Невеликий… Не чужого ведь прошу, Маша… по своей же земле дорога лежит. — Он помолчал и добавил тише, через силу: — Мне ведь, Маша, много и не надо. Стену подпереть да служилым жалованье к Рождеству закрыть… а там год-другой продержусь и, глядишь, само выправится.