Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 120 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Ты хочешь сказать, — перебил Томмазо, — что на Руси у нас такой шанс есть?

Он остановился и развёл руками.

— Оглянись! Ты же видел, как живут в их сёлах. Мы ехали через них две недели. Чёрные избы. Печи без труб, дым в дверь. Люди в лаптях… это же варварская страна, Лео! А зима? Ты слышал, какая тут бывает зима? Плевок замерзает, не долетев до земли. Борода во льду. Коровы в избе вместе с людьми, потому что иначе сдохнут.

— Да, — сказал Леонардо. — я всё это слышал.

— И?

— И видел сёла и дым. — Он пошёл дальше, и Томмазо пришлось догонять. — Но не кажется ли тебе, что можно и потерпеть неудобство? Если терпеть его в своём тёплом большом доме, где пол греется снизу, а не в каморке под крышей, что была у тебя во Флоренции. Там ты зимой спал в плаще, и крыша текла.

— Там хотя бы… — хотел он сказать, что теплее, но был перебит.

— Вино не такого вкуса? — не услышал Леонардо друга. — Так тут медовуха в разы слаще и пьётся приятнее. Девки не кидаются тебе на шею? Так у тебя есть одна, и она ни с кем, кроме тебя, не встречается. В отличие от тех, что окружали тебя дома. Ты сам знаешь, кто они были.

Томмазо засопел. Про вдову он спорить не стал.

— Лео, — сказал он, и голос у него стал серьёзный. — Неужели тебе здесь нравится?

Леонардо покачал головой.

— Не могу сказать, что да.

Он помолчал, подбирая слова.

— Но и бежать отсюда сломя голову я не хочу. Русские… они по-другому живут. Я сначала думал, что они просто дикие. А потом стал смотреть.

— И что ты увидел?

— Холод, — сказал Леонардо. — Холод делает их такими. У нас дома зима… ну, дождь, ветер, накинул плащ и пошёл. А у них зима убивает. Каждый год. Поэтому они всё лето готовятся к зиме. Дрова у них сложены в июле, когда у нас никто о дровах даже не думает. Сено. Солонина. Капуста в кадках. Они живут с оглядкой на то, что будет через полгода. И от этого они… — он пощёлкал пальцами, — крепче. Надёжнее. Здесь не говорят «завтра», здесь делают сегодня, потому что завтра может лечь снег.

Томмазо слушал молча.

— И понятнее, — продолжил Леонардо. — Это я тоже заметил. У нас дома человек тебе улыбается, а за спиной уже договорился с твоим заказчиком. Медичи улыбаются всему городу. А здесь… здесь человек, если он тебя не любит, скажет тебе это в лицо. Помнишь кузнеца, Ерофея? Он в первый день сказал тебе, что твоя скоба дрянь. При всех. А на третий день сказал «годится». И это «годится» стоило дороже всех похвал, которые нам пели во Флоренции. Потому что он не умеет льстить. Он просто не знает, как это делается.

— Он дубина, — сказал Томмазо, но без злости.

— Он честная дубина. И боярин их такой же. Ты видел, как он ест за одним столом со своими воинами? С Богданом, который начинал холопом? Представь себе Лоренцо, который сажает конюха рядом с собой.

Томмазо представил и хмыкнул.

— А баня, — сказал Леонардо. — Как он нас по-дружески встретил.

— Баня была хорошей, — признал Томмазо.

Они дошли до колодца. Леонардо остановился, опёрся о сруб и посмотрел на друга.

— И самое главное. Здесь есть Строганов. Который обладает… — он задумался, — божественными знаниями. Другого слова я пока не нашёл. Я ночь не спал, искал и не нашёл. То, что он сделал вчера с Якопо, никто в христианском мире не умеет. Никто. Ни в Падуе, ни в Париже. Он знает, как устроен человек внутри, так, словно сам его собирал. И это только одно. А станок? А то, что он говорит про грязь, которую не видно? А замок на его пистоле, который он мне так и не дал разобрать?