Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 117 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Ученики уже сидели.

Фёдор стёр старые рисунки и взял уголь.

— Ну, — сказал он, — кто первый, какие есть вопросы?

— А если бы мы сегодня не резали? — спросил ученик со второй лавки. — Греть, травами поить, как бабки делают?

— Ты мне сам скажи, что было бы, — решил, что ученик сам сможет додумать последствия. При этом надо было подтолкнуть к правильному ответу. — Червяка ты нынче видел. Каким он был?

— Красный, раздутый, а на конце чёрный.

— Чёрный это что? Разве это хороший цвет для нутра?

Парень пожевал губами, соображая.

— Значит, отмирает, — неуверенно сказал он.

— Стенка у него гниёт. А что бывает со стенкой, которая сгнила?

— Рвётся.

— И что через неё выйдет?

— Гной. В утробу.

— Чем у нас утроба выстлана?

— Брюшиной.

— А что делает брюшина, когда на неё попадает гной? Вспомни, что мы видели, когда я её сегодня вскрыл.

— Она… плакала. Мутным.

— Воспалилась она от одного соседства с червяком, а гноя на ней ещё и не было. Теперь представь себе, что гной пошёл по всей утробе, от печени до самого паха.

Я взял у Фёдора уголь и накорябал на доске живот, криво, как умею. Внутри мешок с хвостиком, рядом второй хвостик с дырой, и от дыры стрелки во все стороны.

— Вот это, — я ткнул углём в стрелки, — воспаление брюшины (перитонит), внутренний ожог. Горит она вся разом. Живот у человека делается доской, тронуть его нельзя, начинается жар с рвотой, пульс сперва частит, а после слабеет. Лежать он не может ни на боку, ни на спине. Так он лежит день, лежит второй, а на третий у него заостряется лицо, вылезает нос и вваливаются глаза. Смерть в такого уже вошла и не дошла до конца, а приходит она на четвёртый день, изредка на пятый.

В избе стало тихо.

— Так что, если бы мы его не резали, — продолжил я, — к вечеру червяк у него лопнул бы. Завтра он кричал бы, и живот стоял бы доской. Послезавтра начался бы бред, а на четвёртый день Томмазо заказывал бы по нему отпевание. Бабкины травы этого не останавливают, да и мои снадобья не остановят. Как только гной пошёл в утробу, резать поздно, то есть резать-то можно, я видел, как это делают, только выживает после такого один из десяти.

Не знаю каким чудом мне удалось спасти Василия Федоровича Шуйского. По мне, так это было не иначе чем чудо.

— А слабительное? — спросил другой ученик. — Оно же чистит.

— Слабительное убивает быстрее прочего. Кишка от него ходит ходуном, и червяк, который и так еле держится, рвётся сразу. Запомните крепко. При боли справа внизу больному в рот не даётся ничего. Про слабительное, травы, горячее питьё и баню забудьте, от тепла гниль идёт вдвое быстрее. А холод на живот положить можно, и вместе с холодом берите нож.

— А как узнать, что это червяк? Если мы одни будем, без вас?

Тут я пошёл по признакам, медленно, чтобы успевали записывать.

Боль сначала у пупка, потом сходит вниз и вправо. Правая нога поджата. Живот не дышит.

Пока я говорил, Фёдор писал на доске.

Я стоял у доски и эти шестеро сидели и смотрели на мешок с хвостиком, и учили по нему… И я поймал себя на мысли: где у человека печень, мои ученики знали, но как она выглядит — видели только по рисункам. То же самое касалось артерий, сердца.

Тела Леонардо у меня выпросил, и я их ему дам…

А с этими шестерыми, что прикажете делать?

Нет, тут надо, чтобы каждый ученик резал сам, смотрел, щупал и запоминал, чтобы вместо угля на вощёной доске лежала перед ним вскрытая утроба.