Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 119 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Боярин так и не сказал ему, откуда он всё это знает. Ни вчера, ни раньше. На вопрос про грязь, которую не видно глазом, он ответил «просто знаю», и в этих двух словах было столько уверенности, что Леонардо не решился спросить ещё. Так отвечает человек, который знает, что прав, и которому надоело это доказывать.

В знания Строганова можно было верить. И как любому, кто прикоснулся к чему-то, чего не понимает, Леонардо хотелось получить разгадку. Не сами знания даже… хотя и их тоже. Разгадку. Откуда. Как. Почему у боярина на русском дворе в голове лежит то, чего нет ни в одной книге, которую Леонардо держал в руках.

Якопо пошевелился. И Леонардо тут же наклонился к нему.

— Ты как?

Якопо открыл глаза. Посмотрел в потолок, потом на Леонардо, и некоторое время соображал, где он.

— Больно, — сказал он.

Голос был слабый, но уже не тот хрип, что был ночью.

Леонардо потянулся к полке над кроватью. Там стояла склянка, которую ему оставила Инна, жена русского лекаря. Тёмное стекло, притёртая пробка, а рядом ложка и глиняная кружка, накрытая блюдцем. Инна показала ему утром, сколько давать и когда.

— Сейчас, — сказал Леонардо.

Он вынул пробку. Пахнуло травой и чем-то сладковатым. Конопляный взвар, так Инна его назвала. Леонардо налил на ложку, ровно до краёв и поднёс ко рту Якопо. Тот выпил и сморщился.

— Горько.

— Запей.

В кружке было обезболивающее питьё, тоже от Инны. Ивовая кора, тысячелистник и ромашка, заваренные с мёдом, чтобы можно было пить. Про ивовую кору Леонардо знал и раньше, её и во Флоренции давали от жара. Остальное Инна объяснила на пальцах, и с третьего раза он запомнил.

Якопо выпил полкружки и откинулся на подушку. Леонардо поправил ему одеяло.

— Где Томмазо? — спросил Якопо.

— Здесь я, — отозвался Томмазо с другой стороны. — Лежи.

— Ха-ха, эту просьбу я выполню с удовольствием, — усмехнулся Якопо, — вставать меня точно не тянет.

Минут двадцать они сидели молча. Якопо смотрел в потолок, потом веки у него стали опускаться, он пару раз их поднял с усилием и сдался. Дыхание выровнялось.

Уснул.

Леонардо вспомнил, как Фёдор на занятиях, где он присутствовал уже дважды, повторял ученикам одно и то же. Сон лучшее лекарство. Больной спит, значит, тело само себя чинит.

(От авторов: совет этот Фёдор, конечно, получил от Дмитрия, а тот вынес его из своего фельдшерского училища, где сон и покой раненого ставились едва ли не выше лекарств. В XV веке к больному относились иначе: его тормошили, поили, обкладывали горячим, звали бабок и попов. Тишина у постели считалась дурным знаком — почти признанием, что конец близко.)

Дверь тихо открылась, и вошёл ученик Фёдора. Тот же парень, который вчера зашивал кожу. Он кивнул итальянцам, посмотрел на спящего Якопо, потрогал лоб и сел на лавку у двери. Менять их пришёл. Леонардо встал, размял спину и кивнул Томмазо на выход.

На улице было свежо. Дождь, который лил всё утро, кончился, и над крышами Александрийска появилась радуга.

Они, не спеша, пошли в сторону своего дома. Томмазо сунул руки под мышки, как делал всегда, когда было холодно, а было ему холодно тут всегда.

— Давай, — сказал он, — как Якопо выздоровеет, мы отправимся домой.

Леонардо не ответил сразу. Несколько шагов он шёл молча.

— Томмазо, — наконец сказал он, — подумай вот над чем. Мы с тобой не раз мечтали выбиться в люди. Стать кем-то. Помнишь, как сидели на крыше у Верроккьо и говорили, что однажды у нас будет своя мастерская и свои ученики, и никто не будет ставить своё имя на нашей работе? И вот нам подвернулась такая возможность, и…