Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 105 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Дмитрий Григорьевич, — сказал Иван, когда с кашей было покончено. — Как войско? Успеваем? — по-взрослому спросил он.

— Работа идёт полным ходом, князь, — ответил я. — Кухни собраны наполовину, сани куют. Порох свезён. Если Бог даст, успеем точно в срок.

— А если не даст?

— Тогда выйдем на неделю позже, но я бы не хотел до этого доводить.

Он кивнул. Взял пирог, откусил, пожевал. Потом спросил, не глядя на меня:

— А Ива как?

— Всё в порядке у неё.

Иван усмехнулся. Потом снова замолчал, и я видел, как он собирается с духом.

— Она идёт в поход?

Вот тут я почувствовал взгляд Марии. Она не повернула головы. Просто перестала смотреть в окно и посмотрела на меня.

По-хорошему надо было сказать — «нет». Или «ещё не решено». Или что-нибудь скользкое, из чего Иван не сделал бы выводов. Ведь, если я скажу, что Ива идёт, то в его голове легко зародится вопрос: почему не идёт он? Как я помнил, Мария этот разговор с ним закрыла с большим трудом, и открывать его заново ей явно не хотелось… впрочем, как и мне.

Но юлить я не стал.

— Идёт, — сказал я. — Она сама так решила, и я разрешил.

Иван помолчал. Потом отвернулся к окну, и я ждал, что сейчас начнётся… «а я чем хуже», «я Великий князь»… Но ничего не началось. Он сидел и смотрел куда-то в пустоту, при этом я видел, что он не обиделся. Но что-то себе на ум намотал.

Что именно, я не знал. И это мне не понравилось.

В Александрийск я вернулся к обеду.

Ехал не спеша. Дорога от Москвы до моих ворот была мощёная, конь шёл легко, и я дремал в седле, как дремлют дружинники на переходах — не спишь, но и не бодрствуешь.

У ворот на подворье меня встречали.

Ива и Олена стояли у самого въезда, и обе смеялись. В голос, держась друг за друга, как девки на посиделках. Ива, увидев меня, попыталась сделать серьёзное лицо, но не смогла и прыснула.

Я подъехал, спешился и посмотрел на них.

Описать их стоило, потому что вместе они стояли редко. Олена по хозяйству, Ива с дружиной, и сходились они разве что за столом. А тут стояли рядом, и я вдруг увидел, насколько они разные.

Олена была в глухом тёмно-синем сарафане, с узкой полоской вышивки по подолу. Рубаха под ним белая, льняная, из моего же полотна, с вышивкой по вороту. На голове платок, повязанный по-девичьи, так что коса оставалась снаружи, с лентой на конце. Так у нас одевались дочери мастеровых, правда, если мастеровой был не бедным, и Олена, дочь кузнеца, одевалась так с детства. Только полотно стало лучше. Ну и платок у неё был шёлковый — я подарил.

Ива… Ива тоже была в сарафане, и в этом заключалась главная новость дня.

Почти всё время на ней были порты, рубаха или кожаный доспех. А тут… глухой зелёный сарафан из хорошего сукна, с серебряной тесьмой по вороту. Волосы под девичьей повязкой, расшитой бисером, коса перекинута на грудь. Сестра боярина, одним словом.

— Ну, — сказал я, — что у вас тут за веселье?

Ответить они не успели.

Из-за угла дома вышли Анфиса, Аня и Юра. Все трое белые. Как мельники, с ног до головы, в муке. У Анфисы мука была даже на ресницах. Аня несла что-то в кулаке, а Юра шёл замыкающим и старательно делал вид, что он тут ни при чём. При его виде это не получалось.

За ними вышла Нува.

Вот тут я не выдержал.

Нува была в муке так же, как дети. Сарафан, платок, руки, лицо… всё в белом. Но на светлой коже детей мука почти не бросалась в глаза, зато на чёрной, как сажа, коже Нувы она превратила ее в нечто среднее между привидением и снеговиком. Остались только глаза, с напускной, я б даже сказал наигранной злостью, обращённой на детей.