Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 108 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

В пистольной было тише. Тридцать три мастера сидели по своим местам, кто с напильником, кто с кремнёвым замком на коленях. Я взял со стола готовый пистолет, взвёл курок и спустил. Кремень высек искру с первого раза, и полка вспыхнула бы, будь на ней порох. Замок ходил мягко, без заеданий. Старший жаловался на пружины, из тигельной стали они выходили лучше, но Доброслав давал её мало. Я обещал разобраться и пошёл дальше, потому что пистолеты продавать на торгу не собирался. Оружие шло только казне, а казна со мной сейчас не рассчитывалась.

В литейной Доброслав встретил меня у входа. Он показал кирасы на стойках, почти пять сотен, и чугунное литьё в углу: котлы, сковороды, печные плиты, колосники. Отдельно стояли четыре буржуйки с трубами, которые я придумал ещё для Курмыша. Я прикинул, что котлы и плиты уйдут в Москве за неделю, потому что чугунной посуды на Руси никто больше не лил. Из литейной я заглянул в кузню Ерофея. Молот Томмазо бухал под навесом у второго жёлоба, когда колесо поворачивало вал, а два подмастерья держали заготовку клещами и только поворачивали её под ударами. Я постоял и посчитал удары в минуту. Вышло сорок, как Леонардо и говорил.

К лесопилке за оградой я пошёл вдоль воды. Третий жёлоб вёл к колесу, которое качало раму, и четыре полотна резали бревно сразу на пять досок. Два мужика закатывали брёвна, двое принимали доски, а щепу и опилки сгребала девчонка лет двенадцати. На складе под навесом лежали корабельные доски, в три сажени, для Лёвы в Ивангороде. За зиму их напилили очень много, однако забирать их никто не ехал. В сушильне было жарко от труб, и доски стояли в стопах с прокладками. Я вытащил одну из середины, посмотрел на торец и постучал по ней пальцем. Звук был сухой. Я прикинул, что по московской цене одна корабельная доска стоит как три простых, и что половину Лёвиных я продам в Москве. Казна их заказала и не заплатила за них, как не заплатила за всё остальное. Ссориться с престолом я не собирался. Торговаться с ним я начал ещё в кабинете у Марии, когда сказал ей и Ивану, что без долга стану продавать казне всё по общей цене. Доски были моим словом в этом торге. Захотят в Кремле, чтобы Ивангород не встал, знают, где меня искать.

В восковом амбаре за литейной семь вдов работали без Олены так же, как при ней. На столах стояли свечи в виде башен, ангелов, зверей и целых церквей с луковками. Матрёна, старшая из вдов, показала мне вощёное полотно, скатанное в трубы, которое шло на шатры и на крыши возов, потом сунула мне в руку голубя с ладонь величиной и сказала, что в Москве такие расхватывают на Пасху.

После обеда я сел на мерина и поехал на луга.

Косилку я увидел ещё с дороги. Лошадь шла спокойно, за ней на двух колёсах катилась рама, и нож стучал в траве, как швейная машинка. Трава ложилась ровной полосой. Мужик на сиденье держал вожжи, покрикивал на лошадь и улыбался во весь рот. За косилкой шли бабы с граблями и ворошили ряды. На дальнем лугу стояли стога, десятка два, и ещё столько же было в копнах. У перелеска стоял кузнечный воз Доброслава, и двое его людей меняли палец на брусе. Я слез с мерина и посмотрел на сломанный палец. Чугун лопнул по литнику, и новый палец они ставили кованый. Я сказал, чтобы кованые ставили на все косилки, когда кончится покос, и записал это в голове отдельной строкой.