Книга Крот Курской дуги, страница 93 – Денис Громов

Справа — остальные три отделения того же взвода. Тот же срок. Установлено меньше нашего. Выбыло семнадцать.

Внизу Прохоров сам, без моей подсказки, подвёл черту и написал:

«На одного выбывшего: во 2-м отделении — 2400 установленных мин. В остальных — 190».

Я поглядел на эту строчку и понял, что дальше можно ничего не писать.

* * *

Перед тем как нести, я дал прочитать Панкратову.

Он читал долго — часа полтора, — сидя на ящике за кухней и близоруко отставляя листы от глаз.

На седьмой странице остановился.

— Петя.

— Слушаю.

— Ты вот тут про себя написал.

— Написал. Затем, чтоб знали, как оно бывает.

Старшина отложил лист и поглядел на меня.

— А ты понимаешь, что тебе за это будет?

— Понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь, — он покачал головой. — Тебе за это ничего не будет, вот в чём беда.

— Как это?

— А так, — Панкратов постучал пальцем по бумаге. — Ты думаешь, тебя за это накажут? Не накажут. Комбату это невыгодно, лейтенанту невыгодно, а наверху про тебя вообще не знают.

Он вернул мне листы.

— Тебя, Ковалёв, за это похвалят. Скажут: честный человек, сам про себя написал. И пойдут дальше.

— И что?

— И то, что ты этого не переваришь, — обронил старшина. — Ты писал, чтоб тебя наказали. А тебя погладят по головке.

Я стоял и молчал, потому что он был прав, а я до этой минуты сам себе в этом не признавался.

— Оставь как есть, — велел Панкратов, поднимаясь. — Только не жди ничего. Ни хорошего, ни плохого.

* * *

Зотову я принёс её тринадцатого июля, в шесть вечера.

Он читал сорок минут.

Читал в той же избе, где две недели назад сказал мне «не подпишу», и на этот раз в избе никого больше не было — ни Крутова, ни писаря.

Дошёл до восьмой страницы и остановился.

Потом взял её в обе руки и поднёс к лампе, будто хотел проверить бумагу на просвет.

— Двести девяносто? — переспросил он.

— Сто девяносто, товарищ майор.

— Сто девяносто мин на одного выбывшего.

— Так точно.

— А у тебя две тысячи четыреста.

— Так точно.

Зотов положил бумагу.

Он сидел очень прямо, положив кулаки на стол, и молчал минуты две.

— Ковалёв. Ты понимаешь, что тут написано?

— Понимаю.

— Нет, — Комбат покачал головой. — Ты не понимаешь. Тут написано, что я — я, Зотов Пётр Артемьевич, — за июнь-июль похоронил под сорок человек не потому, что война, а потому, что у меня в батальоне неправильно организованы работы.

Он поднял глаза.

— Вот что тут написано.

Я молчал.

— Ты меня в этом винишь?

Я подумал. Разумеется, можно было ответить «нет, товарищ майор, никак нет». Это было бы правильно, разумно и безопасно.

Но я ответил по-другому:

— Не вас, — обронил я. — Порядок.

— Порядок — это я.

— Нет. Порядок — это то, что вам сверху дают в погонных метрах. Вы под ним такой же, как мы.

Зотов очень медленно откинулся на спинку.

— Складно, — обронил он. — Ты вообще складно говоришь, Ковалёв. Мне это в тебе не нравится.

— Я знаю.

— Знаешь и всё равно говоришь.

— А как иначе?

— А иначе — коряво, — отрезал комбат. — Коряво, с запинками и с «дык». Вот как Соловьёв твой говорил, царствие ему небесное. Ему верили с первого слова, а тебе с третьего.

Он взял бумагу и стал подравнивать листы — долго, дольше, чем требовалось, постукивая стопкой о стол то одним краем, то другим.

— Не подпишу.

Я ждал этого. Я весь день к этому готовился, я даже придумал три довода, и все три сейчас же выветрились у меня из головы.