Книга Крот Курской дуги, страница 95 – Денис Громов

Он вернулся к бумагам.

— Иди.

Уже в дверях он окликнул:

— Ковалёв. Ты про четвёртый пункт вот чего пойми.

— Слушаю.

— Я его не для батальона писал, — произнес Зотов. — Я его для тебя писал, — добавил он и сразу же вернулся к бумагам.

Медаль мне вручили на следующее утро.

Я к тому времени про неё забыл совершенно.

Настолько, что когда Бабичев на построении зачитал «за проявленное мужество и умелые действия при разминировании… наградить медалью „За отвагу“ красноармейца Ковалёва Петра Никифоровича», я не сразу понял, что речь обо мне.

Меня толкнул в бок Прокудин.

— Идите, — прошипел он. — Идите, товарищ командир отделения, вас зовут.

Я вышел из строя.

Бабичев приколол медаль сам, левой рукой, потому что правая всё ещё висела на перевязи. Приколол криво, и я потом весь день ходил с перекошенной.

— Служу Советскому Союзу.

Строй стоял.

А потом случилось то, чего я не ждал и к чему был совершенно не готов.

Из строя вышел Прокудин.

Вышел без команды, на два шага, повернулся к строю и сказал громко, на весь взвод:

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться.

Бабичев опешил.

— Ну… обращайтесь.

— Я, товарищ лейтенант, хочу сказать за отделение, — печник оправил гимнастёрку. — Мы вот тут промеж себя говорили. Мы хотим, чтоб в приказе записали, что медаль эта не одному Ковалёву.

— Как это не одному?

— А так, что на хутор четверо ходили, — Прокудин повернулся и поглядел на строй. — Панкратов Ерофей Ильич, Хлыстов Виктор, Соловьёв Григорий и Ковалёв. А медаль одна.

Стало очень тихо.

Бабичев поглядел на Панкратова.

Старшина стоял на левом фланге и глядел прямо перед собой, будто ничего не слышал.

— Прокудин, — обронил лейтенант. — Вы в приказ по армии вносить изменения предлагаете?

— Никак нет, товарищ лейтенант. Я предлагаю вслух сказать.

— А вы уже сказали.

— Дык я перед строем сказал, а надо, чтоб вы сказали.

Бабичев постоял.

Потом повернулся к строю и произнёс — негромко, но так, что услышали все:

— На объекте у хутора работали четверо. Старшина Панкратов, ефрейтор Хлыстов, красноармеец Соловьёв и красноармеец Ковалёв.

Он помолчал.

— Красноармеец Соловьёв погиб девятого июля.

А затем скомандовал разойтись.

* * *

Их было в строю двадцать девять человек. Первый взвод. По штату в нём должно было быть сорок два, а на двадцать первое июня было тридцать восемь.

Я стоял перед этим строем с медалью на груди и ничего не чувствовал.

Совершенно ничего. Ни радости, ни гордости, ни даже усталого удовлетворения.

Только одну мысль, очень тупую и очень настойчивую: она за хутор. За пятое июня.

А девятого июля я убил Гришу Соловьёва, и за это мне ничего не будет.

После построения ко мне подошёл Хлыстов.

Подошёл боком, глядя в сторону, как всегда, когда собирался сказать что-нибудь неудобное.

— Ковалёв.

— Ну?

— Ты на Гаврилыча не серчай.

— За что серчать?

— Дык он про медаль вылез, — Витюха поскрёб под пилоткой. — Он это не для себя, ты не думай. Он вообще не про себя говорил, он даже себя не назвал, хотя он на хутор не ходил и права не имел.

— Я знаю, Витя.

— Он про Гришку хотел, — обронил Хлыстов. — Он всё ходил и говорил: как же так, парень погиб, а его фамилию нигде не назовут. Он третий день из-за этого не спит.

Мы постояли.

— И вот ещё, — прибавил Витюха. — Ты, ежели тебе медаль не в радость, ты её носи всё равно.