Книга Крот Курской дуги, страница 96 – Денис Громов

— Почему?

— А потому, что люди глядят, — объяснил он просто. — У нас в батальоне за лето три медали дали. Три, Ковалёв. И одна из них у тебя. Так вот, ежели ты её в карман сунешь, то оно как будто и не было ничего.

Он сплюнул.

— А ежели носишь — то они видят, что бывает.

* * *

Вечером Панкратов нашёл меня за карьером.

Я сидел на краю и вертел в руках медаль. Отвинтил её и вертел.

Старшина сел рядом, достал кисет.

— Привинти, — велел он.

— Ерофей Ильич.

— Привинти, я говорю.

Я привинтил. Медаль оказалась тяжелее, чем выглядела, и колодка у неё была новая, необмятая, и она топорщилась.

Он молча свернул самокрутку, прикурил и минуты три курил, глядя вниз, на дно карьера, где ещё торчали наши колышки и белели полоски бинта на разметке.

— Хорошее ты место нашёл, — обронил он вдруг.

— Панкратов его теперь ведёт. По приказу.

— Знаю, что ведёт. Мне комбат вчера бумагу дал и сказал: вот тебе, Ерофей, должность, — старшина усмехнулся. — Я за тридцать лет первый раз получил должность, которая мне нравится.

— Ты думаешь, она тебе за хутор? — спросил он наконец.

— Написано за хутор.

— Написано за хутор, — согласился Панкратов. — А выдали тебе её за то, что ты живой.

Я повернулся.

— Это как?

— А вот так, — он выдохнул дым. — Ты за два месяца в этом батальоне четырнадцать раз выходил на поле. Я считал. Четырнадцать. Из тех, кто выходил столько же, живых двое: ты да я.

Он стряхнул пепел.

— Медаль, Петя, дают не за подвиг. Медаль дают за то, что человек ещё есть и его можно построить и приколоть.

— Хреновое утешение.

— А я тебя не утешаю, — отрезал старшина.

Он помолчал.

— Ты письмо-то написал?

— Написал.

— Отправил?

— Отправил третьего дня. Через писаря, с полевой почтой.

— Что написал?

Я поглядел на него.

— Правду.

Панкратов повернул голову.

— Всю?

— Всю. Что полоса была моя. Что я её прошёл вчетверо быстрее, чем надо, и сказал ему, что чисто. Что он пошёл потому, что мне верил.

Старшина очень долго молчал.

Потом бросил окурок и придавил его каблуком — тем же самым движением, каким давил окурок в тот вечер за кухней, два месяца назад, когда спросил меня, откуда я знаю.

— Дурак ты, — обронил он.

— Может быть.

— Не «может быть». Дурак, — он поднялся. — Ей теперь с этим жить. Ей теперь не «погиб смертью храбрых», а «убил командир, который его учил».

Я тоже поднялся.

— Ерофей Ильич. А ежели бы я соврал?

— То было бы легче.

— Кому?

Панкратов посмотрел на меня.

— Тебе, — обронил он. — Тебе, Петя, было бы легче. Не ей.

И пошёл.

На пятом шаге остановился.

— А правильно ты сделал, — бросил он, не оборачиваясь. — Дурак, а правильно.

* * *

Про эти четыре дня надо сказать ещё одно.

Мы работали.

С двенадцатого числа батальон снимал свои же поля — те, что ставили в мае и июне, потому что через них надо было пропускать наши танки.

И вот тут раздельный метод показал, чего он стоит на самом деле.

Потому что снимать — это не ставить.

Ставишь ты по шнуру, ночью, в тишине, и никто в тебя не стреляет, потому что немец не знает, что ты тут. А снимаешь ты днём, под огнём, и снимаешь то, чего никто не записал.

Двенадцатого мы вышли на майское поле у ветлы.

То самое, которое ставили двадцать первого июня — первое, которое мы делали по-новому и которое Прохоров записал в свою тетрадь.