Книга Крот Курской дуги, страница 69 – Денис Громов

— И чего это значит?

Я лежал в мокрой траве и смотрел в темноту, где в трёхстах метрах от меня чужие сапёры на четвереньках, вслепую, тихо и очень аккуратно вынимали из земли собственные мины.

И думал о том, что месяц назад я бы этого не различил.

Что месяц назад я бы услышал «шуршит» — и всё. И что различаю я это сейчас исключительно потому, что сам две недели подряд, каждую ночь, делал ровно то же самое и слушал, как это звучит.

Гриша меня научил слушать землю. А я, оказывается, выучился слушать чужую работу.

— Снимают, — обронил я.

— Дык зачем им своё-то снимать?

Я не ответил.

Потому что ответ был один-единственный, и произносить его вслух в мокрой траве, в шестидесяти метрах от чужого переднего края, мне почему-то не хотелось.

— Витя, — велел я. — Бегом к Бабичеву. Прямо сейчас, не оглядываясь.

— Дык ты хоть скажи, чего доложить!

— Доложи, что немец снимает свои мины перед своим передним краем. И что снимает не в одном месте, а полосой, и с ровными промежутками.

Хлыстов задом отполз на два метра и вдруг замер.

— Ковалёв.

— Ну?

— Свои мины перед своим передним краем снимают, когда через них идти собрались.

— Беги, Витя.

Он пополз.

А Гриша остался лежать рядом, и я слышал, как он часто-часто дышит.

— Петь, а много их там? Ты по звуку прикинь, ты ж считать умеешь.

— Восемь мест слышу отчётливо, в каждом по двое. А сколько дальше — не скажу, дальше не слыхать.

— Дык шестнадцать! — он завозился в траве. — Это ж целый взвод ихний вылез! А когда они пойдут-то?

— Не знаю, Гриша. Этого нам никто не скажет.

Он помолчал.

— Петь, а мы успеем чего-нибудь?

Я лежал и глядел в темноту, откуда шли шорох, пауза и три скребка.

— Не знаю, Гриша, — ответил я. — Мы успеем доложить. А дальше не от нас все зависит.

Бабичев не поверил.

Он сидел в землянке, тёр глаза кулаками и говорил ровно то, что сказал бы на его месте любой нормальный лейтенант.

— Ковалёв. Ты слышал шорох.

— Так точно.

— В темноте. За триста метров.

— За триста, товарищ лейтенант. И слышал не я один — Соловьёв слышал и Хлыстов слышал.

— Хлыстов мне уже доложил, — произнес Бабичев. — Он прибежал сюда в час ночи, весь в глине, и с порога заявил, что немец наступает. Я его чуть под арест не отправил, ей-богу.

— И что вы ему ответили?

— Я ему ответил, что от шороха до наступления далеко, — лейтенант откинулся на стенку землянки. — И сейчас тебе то же самое отвечу. Ты понимаешь, что будет, ежели я это доложу, а оно не подтвердится?

— Понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь, потому что тебе девятнадцать. С меня погоны снимут — и правильно снимут, потому что я подниму на уши штаб армии из-за того, что три сапёра ночью что-то услышали в кустах.

Он помолчал.

— А ежели подтвердится, а я не доложу?

Он сам себе и ответил — по лицу было видно.

Посидел секунд десять, глядя в бревенчатую стену.

Потом встал, взял планшет и вышел, застёгиваясь на ходу и наступая себе на ремень.

* * *

Зотов приехал в четыре утра.

Приехал верхом, что для него было редкостью, и слез с лошади так, будто она ему за дорогу надоела.

Выслушал меня, не садясь, стоя в дверях землянки, и лицо у него было каменное.

— Соловьёв где?

Гришу привели.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и от близости комбата у него сел голос.

— Ты чего слышал?