Книга Крот Курской дуги, страница 47 – Денис Громов

Он постучал водителя по плечу.

— Ищите, Ковалёв. И записывайте. Всё записывайте, даже то, что вам покажется чепухой. Особенно то, что покажется чепухой.

«Виллис» тронулся, поднимая пыль.

Панкратов проводил его глазами и обронил:

— Ты понял, чего он тебе сказал?

— Понял.

— Ни хрена ты не понял. — Старшина полез за кисетом. — Он тебе, Ковалёв, работу дал. Не приказом дал, а так, через борт машины, чтоб никто не слыхал.

— Какую работу?

— А такую. — Он свернул самокрутку и лизнул край. — Теперь ты за этим человеком ходить будешь. Всю войну, покамест один из вас не кончится.

Отделение мне выдали через день после того, как уехал Северцев.

А накануне был Крутов.

Он вызвал меня вечером, и на этот раз в избе горела лампа и на столе лежал развёрнутый лист.

— Ковалёв. Ваша бумажка с надписью при вас?

Я достал.

Она к тому времени истрепалась на сгибах, и химический карандаш кое-где смазался, но буквы были видны.

Крутов развернул её, разгладил ладонью, придвинул лампу и склонился.

Читал минуты три.

Потом откинулся на табурете и посмотрел на меня по-новому.

— Вы это срисовали в темноте, при фонарике, буква в букву? Не зная ни языка, ни шрифта?

Я поглядел на обёртку у него под ладонью.

— Я их не читал, товарищ старший лейтенант. Я их рисовал. Оно как орнамент на наличнике: петелька, наклон, где толще, где тоньше. Читать не надо, надо только не спешить.

Крутов побарабанил пальцами по столешнице.

— Тут ни единой ошибки, — обронил он. — Это, вообще-то говоря, невозможно. Человек, когда срисовывает незнакомые буквы, всегда что-нибудь упрощает. Всегда, без исключений. У меня писарь три года дела ведёт, так он и то в чужой фамилии букву съедает.

— Я не упрощал.

— Я вижу, что не упрощали. — Крутов накрыл бумагу ладонью. — Я про то, что это странно, а не про то, что плохо.

Я молчал.

Он вздохнул, придвинул лампу и взял чистый лист.

— Ладно. Три строки. Пишу по-русски, как есть, вы меня не судите строго — я в институте два года немецкий учил и всё позабыл, а восстанавливал по трофейным бумагам.

Он обмакнул перо.

— Первая строка: «Дорога в порядке».

Перо скрипело.

— Вторая: «Не для первого».

Он остановился.

— Третья, — обронил он.

— Что там?

Крутов дописал и повернул лист ко мне.

Я прочёл.

«Для второго, который поверит первому».

В избе было очень тихо. За окном кто-то шёл по улице и негромко насвистывал, и свист удалялся.

— Дальше дата, — проговорил Крутов. — Девятое марта. И буква.

— «Аш».

— «Аш», заглавная. С росчерком.

Он забрал лист обратно, сложил вчетверо и убрал в папку с тесёмками.

— Ковалёв. Об этом — никому. Ни старшине, ни Соловьёву, ни лейтенанту. Капитану Северцеву я сам скажу, по своей линии.

— Есть.

— Вы поняли, почему?

Я подумал.

— Потому что ежели по батальону пойдёт разговор, что у немцев есть особенный какой-то минёр, — люди начнут бояться его. А бояться надо мин.

Крутов долго на меня смотрел.

— Идите, — обронил он наконец. — Спать идите, на вас глядеть страшно.

Я был у двери, когда он окликнул:

— Ковалёв.

— Я.

— «Для второго, который поверит первому». — Крутов положил перо и придвинул лампу. — Вам эта фраза ничего не напоминает?

— Про хутор напоминает.

— И мне про хутор, — он побарабанил по папке. — А только я, знаете, весь вечер сижу и думаю, что она шире. Что она вообще не про хутор.