Книга Крот Курской дуги, страница 45 – Денис Громов

Ни проводов, ни ящика с механизмом, ничего, что бросалось бы в глаза.

— Ищем завтра, — решил капитан. — С людьми и при свете. Нынче только смотрим.

Он повернулся к выходу.

Я поднял фонарик — просто чтоб напоследок окинуть свод, — и луч скользнул по кирпичу над дальним штабелем.

— Стойте, товарищ капитан.

— Что такое?

— Свет сюда дайте. Вон туда, повыше и левее.

Северцев поднял лампу.

На кирпичах, на высоте человеческого роста, в дальнем углу, было написано.

Углём. Три строки. Буквы аккуратные, ровные, с наклоном, готические, выведенные не спеша — так пишет человек, которому некуда торопиться и который любит, чтоб получалось красиво.

Под тремя строками стояла дата и что-то вроде росчерка.

Мы стояли и смотрели.

— Вы по-немецки читаете? — спросил я.

— Плохо. А готический шрифт — совсем скверно. У меня в институте один семестр был, и тот я прогулял, о чём с тех жалею примерно каждый месяц.

— Что тут написано?

Он приблизил лампу почти вплотную, сощурился и стал водить пальцем по воздуху под строчками.

— Дата, — определил он. — Девятое марта сорок третьего.

— А выше?

Северцев молчал долго.

— Не разберу, — признался наконец. — Тут два слова, потом ещё что-то длинное. Второе слово, кажется… «цвайтен». Второй.

— Второй?

— Или «для второго». Не поручусь, Ковалёв. Я правда плохо читаю.

Я вытащил из кармана огрызок химического карандаша и третью обёртку — я к тому времени уже таскал бумагу всюду, как курильщик таскает спички.

И стал переписывать.

Буква за буквой, не понимая ни единой, просто срисовывая, как срисовывают орнамент с наличника: петельку за петелькой, наклон за наклоном, где толще, где тоньше.

Северцев держал лампу и не мешал.

Когда я дошёл до росчерка внизу, рука сама остановилась.

Росчерк был не подпись. Одна буква — большая, размашистая, с длинным хвостом, уходящим вниз и влево.

Латинская «H».

— Ковалёв, — обронил Северцев над моим плечом. — А зачем вы это переписываете? Мы всё равно не прочтём.

Я подул на бумагу, чтоб не смазался карандаш, и сложил её вчетверо.

— Затем, товарищ капитан, что человек, который такое строит, обязательно должен где-нибудь подписаться. Не может он не подписаться. Ему это нужнее, чем нам.

Северцев помолчал.

— Знаете, — проговорил он совсем другим голосом. — А ведь у меня в отделе лежит второй такой случай. Февральский, под Малоархангельском.

— И там тоже было написано?

— Не знаю, — обронил он. — Тогда никто не смотрел на свод.

* * *

Механизм нашли на третий день.

Не в погребе — в дороге. Северцев с самого начала твердил, что искать надо не там, где страшно, а там, где по уму.

Под настилом, между третьей и четвёртой плахой, лежали два устройства, соединённые с зарядом.

Вынимал их Северцев. Шесть часов.

Я стоял в двух шагах и подавал, что скажут, и это были самые длинные шесть часов в моей жизни, потому что помочь я ничем не мог.

Он всё время бормотал. Тихонько, себе под нос, вроде как разговаривая с тем, что у него под руками.

— Так… а вот так мы не будем… нет, не будем, и не проси… а вот здесь мы сперва поглядим… ага… ага, вот ты какой у нас… ну куда ж ты денешься…

В четыре пополудни он вылез из ямы, сел на край и свесил ноги.

— Всё.

Потом снял очки и очень долго тёр глаза кулаками, как ребёнок, которого разбудили среди ночи.