Книга Крот Курской дуги, страница 43 – Денис Громов

Полковник с планшетом кашлянул.

— Товарищ капитан, вы бы…

— Я бы, — согласился Северцев. — Я бы, товарищ полковник, очень бы хотел получить объяснение, почему в дивизионном сапёрном батальоне формуляры не ведутся, а на обёртке от концентрата — ведутся.

Он повернулся к Бабичеву.

— Лейтенант, у вас в роте так все делают?

Бабичев побагровел до ушей.

— Никак нет.

— А почему?

— Бумаги нет, товарищ капитан.

Северцев ничего на это не ответил.

Аккуратно сложил обёртку и убрал в планшет — к себе, насовсем.

Ту бумажку я потом видел ещё один раз в жизни, при обстоятельствах, о которых расскажу позже.

* * *

Работали двое суток.

Северцев с первого же слова запретил трогать настил.

— Сверху не пойдём, — объявил он на совещании, которое проходило уже без брезента и без полковника, в воронке на околице, при трёх слушателях. — Мы не знаем, на что оно поставлено. Может, на нажим. Может, на разгрузку. Может, на срок.

— На срок? — не понял Панкратов.

— На срок, старшина. Химический замедлитель. Ставят, уходят, а оно себе стоит и ждёт. Неделю, две, месяц.

— И сколько ждать может?

— По-разному. Я видел на два месяца. В трофейном сборнике писали про полгода, но сам не встречал и, честно скажу, не хотел бы.

Гриша тихо охнул.

— Значит, идём сбоку, — продолжал Северцев, будто и не слышал. — Погреб кирпичный, свод старый, дореволюционной работы, на извести. У всякого погреба есть вход. Найдите мне вход.

Вход нашли на второй час.

Со двора третьей избы, заваленный обгорелым срубом и присыпанный сверху землёй. Немцы не поленились сделать это так, чтобы выглядело естественно: венцы лежали ровно так, как падают венцы при пожаре.

Почти.

— Ерофей Ильич, — позвал я. — Гляньте на нижнее бревно.

Панкратов глянул.

— Пилено, — определил он.

— Пилено. А пожар пилой не работает.

Северцев подошёл, присел, потрогал спил ногтем и вдруг тихо, себе под нос, произнёс:

— Ах ты какой аккуратный. Ах ты умница.

— Товарищ капитан?

— Ничего, ничего. — Он поднялся. — Разбираем.

Завал разбирали сутки.

Разбирали руками, по одному бревну. Каждое обвязать верёвкой, отойти на тридцать метров, тянуть.

Северцев стоял в стороне и считал вслух.

Я сперва не понял зачем, а потом сообразил: он считал, чтобы люди не спешили. Ровный счёт со стороны задаёт темп надёжнее любого окрика, потому что на окрик человек огрызается, а под счёт подстраивается сам, не замечая.

— Ра-аз… два-а… три-и… Тянем.

Бревно ползло, кроша обугленную кору.

— Стоп. Осмотр.

Я подходил, смотрел, возвращался.

— Чисто.

— Следующее.

Дважды было не чисто.

Первый раз — проволочка под нижним венцом, привязанная к бревну так, что стронешь бревно — потянешь её.

Второй раз — то, чего я до этого не видел ни разу: тонкая пластинка под концом бревна, придавленная его весом.

Я лежал перед ней на животе, светил трофейным фонариком с синим стеклом и минуты две не мог сообразить, что вижу.

Северцев подполз, посмотрел и произнёс только:

— Ага.

— Что «ага», товарищ капитан?

— На разгрузку, Ковалёв. Покамест давит — молчит. Уберёшь груз — сработает.

Я вспомнил, как утром мы едва не потянули это самое бревно первым, потому что оно лежало удобнее всех и торчало концом наружу.

— Товарищ капитан.

— Ну?

— А вы почему его первым не велели тянуть?

Северцев поправил очки указательным пальцем.