Книга Крот Курской дуги, страница 49 – Денис Громов

— Научат, — поддакнул Фрол, рыжий и востроносый. — Оно ж, поди, дело нехитрое. Копай да клади.

Я на него посмотрел.

Он даже отступил на полшага.

— Чего? — засуетился он. — Я ж по-хорошему. Я ж без всякого.

— Фрол.

— Ну?

— Ты в обозе сколько служил?

— Год без малого.

— За год у вас в обозе сколько народу убыло?

Он почесал за ухом.

— Дык… двое. Одного бомбой, ещё в сентябре. А второй заболел и помер.

— Двое за год, — повторил я. — А в этом батальоне за один июнь — сорок один.

Ливенские переглянулись.

— Сколь? — переспросил Кузьма, самый молчаливый из троих.

— Сорок один.

— Из скольких?

— Из двухсот восьмидесяти.

Стало тихо.

Прокудин пошевелил усами, посчитал что-то про себя, глядя в землю, и поднял голову.

— Товарищ командир отделения, а немец-то тут при чём?

— А немец, Иван Гаврилыч, взял из этих сорока одного одиннадцать.

— А остальных тридцать?

— Работа взяла.

Я обвёл их глазами.

Шесть человек. Средний возраст под тридцать пять. Ни единого дня подготовки. Через неделю каждый из них будет ночью, в темноте, на четвереньках, ставить в грунт вещь, которая убивает.

— Иван Гаврилыч.

— Я.

— Ты печь когда кладёшь — сколько раз проверяешь, прежде чем свод замкнуть?

Прокудин поднял брови.

— Дык это… три раза, не меньше. А то и четыре, ежели дым сложный. Печь, она обиды не прощает: раз напортачил — потом всю зиму дымить будет, и хозяин тебя всю зиму костерить.

— А ежели хозяин торопит?

— Хозяин завсегда торопит, — вздохнул печник. — Хозяин с первого дня торопит. Я на это одно отвечаю: торопить будешь — приду через год перекладывать, и уж тогда за свой счёт.

— Вот, — я кивнул. — Вот и запомните все. Тут так же. Только тут не дымит.

Фрол хотел что-то сказать и не сказал.

А Степан — тот, что стоял с краю и до сих не открывал рта, — вдруг подал голос:

— Товарищ командир отделения. А правда, что тут человек кричал на поле и до него дойти не могли?

— Правда.

— И долго кричал?

— Часа полтора. Потом перестал.

— Помер?

— Нет. Вынесли.

Степан переступил с ноги на ногу.

— Дык нам в обозе рассказывали, что не вынесли. Говорили, до утра лежал и помер, а сапёры стояли и глядели.

— Я его выносил, — обронил я. — Он живой. Его в Елец отправили. Без ноги, но живой.

Ливенские переглянулись во второй раз, уже иначе.

— Так это вы, что ль? — переспросил Кузьма.

— Я и санинструктор.

— Дык нам говорили, что там сапёр какой-то… — Фрол осёкся. — Ну, из старых. Опытный, годов сорока.

— Мне девятнадцать, — отозвался я. — И я в батальоне три недели. Я тут младше вас всех, ежели по службе считать.

Наступила пауза, которую я потом много раз вспоминал.

Потому что до этой минуты они смотрели на меня как на молодое начальство, которому не повезло и которое надо перетерпеть. А после стали смотреть иначе, и я даже объяснить не мог, в чём разница, но она была огромная.

— Ясно, — заключил Прокудин за всех. — Ну, стало быть, будем работать. Ты, Фрол, языком-то поменьше, а слушай побольше.

* * *

Панкратова я нашёл вечером у кухни.

Он сидел на ящике с котелком на коленях и обстоятельно ел, не спеша и вылавливая ложкой то, что погуще.

— Товарищ старшина. Мне сутки нужны.

— На что?

— Учить.

Он поставил котелок на землю.

— Нету суток.

— Ерофей Ильич.

— Нету, Петя. — Он поглядел на меня снизу вверх, без всякого выражения. — Комбат вчера в штабе армии был. Знаешь, чего ему там сказали?