Книга Крот Курской дуги, страница 50 – Денис Громов

— Чего?

— Что с двадцать пятого числа норма поднимается. На треть.

Я стоял и молчал.

— Ночью выходим, — прибавил старшина. — Все три взвода. Полтора километра по фронту.

— С этими?

— С этими. — Он взял котелок обратно и постучал ложкой о край. — Ты, командир отделения, давай думай. Ты у нас теперь умный, тебя приказом назначили.

Думал я до вечера.

Сидел за землянкой на перевёрнутом ящике, грыз соломину и перекладывал в голове то, что имел.

Восемь человек, из которых семеро в глаза не видели мины. Одну ночь. Метров четыреста на отделение. Норму, поднятую на треть. И полную невозможность кого бы то ни было хоть чему-нибудь обучить.

И ещё одну мысль, простую до неприличия, которую в первой жизни знал всякий, кто хоть раз командовал расчётом.

Ежели человека нельзя выучить всему — надо устроить так, чтоб ему не пришлось делать всё.

Я собрал их и посадил кружком на траву.

— Слушать сюда. Нынче ночью выходим ставить. Норма на отделение — четыреста штук.

Мишка Прохоров судорожно поправил очки.

— Четыреста…?

— Четыреста. Теперь про то, как мы это сделаем.

Я подобрал прутик и провёл на земле линию.

— Раньше как делалось? Растянулись по шнуру, и всяк сам себе: копает, ставит, засыпает, приминает, идёт дальше. Каждый делает всё.

— Ну, — подтвердил Фрол. — А как ещё-то?

— А мы так делать не будем.

Я разделил линию поперечными чёрточками.

— Работаем в четыре руки, как на кладке. Прокудин идёт первым и копает лунки. Только копает. Ничего больше руками не трогает — ни ящика, ни мины, ничего.

— Ага, — обронил Прокудин.

— За ним иду я. Ставлю. За мной идёт Соловьёв — засыпает и приминает.

— А мы? — не выдержал Прохоров.

— А ты, Миша, идёшь последним с бумагой и карандашом и считаешь.

Он захлопал глазами.

— Чего считаю?

— Всё. Сколько поставили, в каком ряду, сколько шагов от начала, где начало и где конец, какой шаг между рядами. Ты у нас грамотный, десять классов.

— А зачем?

— А затем, что через две недели по этому полю пойдут наши. И придём его снимать мы же. И вот тогда твоя бумажка будет стоить дороже, чем весь этот батальон вместе с лошадью.

Прохоров сглотнул и полез в карман за карандашом, будто прямо сейчас.

— Юсупов.

Тагир поднял голову.

— Ты таскаешь ящики. От повозки к линии и обратно. Больше ничего.

— Да, — обронил Тагир.

— Вы трое, — я повернулся к ливенским, — работаете с Прокудиным. Он копает, вы за ним подчищаете дно и держите вешки. И смотрите, как он копает. Через три ночи будете сами.

Наступила пауза.

— Товарищ командир отделения, — Прокудин потоптался и оглянулся на своих. — А выходит, что ставить будете вы один?

— Я и Соловьёв.

— Так это ж… — Он пошевелил усами. — Так это ж вы всю ночь один за всех под смертью ходить будете. Не по-людски как-то выходит.

— Наоборот, Иван Гаврилыч.

— Это как наоборот?

Я взял прутик и нарисовал на земле восемь палочек.

— Гляди. Ежели ставить будут восемь человек, из которых семеро не умеют, — сколько за ночь будет случаев, когда чьи-то неумелые руки лезут туда, куда не надо?

Прокудин посчитал глазами.

— Восемь, — определил он. — Да не по разу, а по многу разов. На каждую штуку по разу.

— На каждую штуку по разу, — подтвердил я. — Четыреста штук — это восемь человек, помноженных на… — Я махнул рукой. — Много, короче.