Книга Панцирная пехота, страница 78 – Денис Громов

Топили мы её сами.

Дров выдавали по норме, нормы не хватало, и к четвёртому дню Дорошенко начал подтапливать черновиками.

— Ковалёв, вы не жалейте, - обронил он, скомкав очередной лист. - Оно всё одно негодное.

— А ежели пригодится?

— Не пригодится, - не принял он возражения. - Я его вслух прочёл, а оно не читается.

Он оказался человеком, которого я сперва недооценил.

Дорошенко был не из тех, кто придумывает. Он был из тех, кто чувствует фальшь, - а это, как я потом понял, ценнее вдвое.

Он брал мой текст, читал его вслух и на середине останавливался.

— Вот тут не так.

— Что именно не так?

— Не знаю, - он морщился. - Но человек так не скажет. Тут по-книжному вышло.

И я переписывал.

За двенадцать дней я переписал эту страницу двадцать три раза, и каждый раз он находил в ней место, на котором спотыкался живой человек.

На шестой день мы поссорились.

Поссорились из-за одного слова.

Я написал: «Не прикасайся к вещам, оставленным в доме».

— Не годится, - обронил Дорошенко.

— Чем не годится?

— Тем, что в доме всё оставлено, - он развёл руками. - Она вернулась в свой дом, там её вещи. Все до одной.

— Так я про немецкие.

— А она их различит?

Вот тут я разозлился.

— Дорошенко, ежели мы будем всякое слово так вертеть, мы за месяц одну страницу не напишем.

— Не напишем, - не уступил он. - И правильно, что не напишем.

Он поднялся и подошёл к печке.

— Ковалёв, вы поймите, - обронил он, глядя в огонь. - У нас с вами всякое неточное слово - это человек. Не выговор, не взыскание, а человек.

Он поворошил угли.

— Я в Речице в ноябре видал, как хоронили мальчишку с гармошкой. Он её на подоконнике нашёл, в чужой хате.

Он повернулся ко мне.

— Так вот я про эту гармошку двадцать раз перепишу и не поморщусь.

После этого мы не ссорились ни разу.

* * *

Вот эту страницу мы с Дорошенко писали двенадцать дней.

Двенадцать дней, из которых первые четыре ушли впустую, потому что мы оба писали по-военному.

Получалось так: «При обнаружении признаков минирования запрещается производить какие-либо действия до прибытия специалистов инженерной службы».

Правильно и совершенно бесполезно.

Дорошенко первым и не выдержал.

— Ковалёв, а вы вслух это прочтите, - потребовал он.

Я прочёл.

— И теперь представьте, - произнес он. - Что это читает баба сорока лет, у которой четыре класса и трое детей.

Мы сидели над этой страницей вечерами, в отведённой нам комнатке с одним окном, при керосиновой лампе, и переписывали её раз двадцать.

И постепенно нащупали.

Первое, что мы поняли: нельзя писать «запрещается».

Человеку нельзя запретить лезть в собственный погреб, если у него там картошка. Он полезет - не сегодня, так через неделю, потому что голод сильнее запрета.

Значит, надо не запрещать, а объяснять, где именно опасно.

Второе: нельзя перечислять типы мин. Ни один человек, кроме сапёра, их не различает и различать не будет.

Значит, надо перечислять места.

Третье, и самое трудное: надо говорить не «может быть заминировано», а называть вещи, к которым нельзя прикасаться.

Потому что «может быть» человек пропускает мимо ушей.

К двадцать второму января у нас вышло вот что.

Заглавие Дорошенко придумал сам, и я его сперва забраковал, а потом согласился:

«ПАМЯТКА ЖИТЕЛЮ ОСВОБОЖДЁННОГО СЕЛА»

Дальше шло пятнадцать пунктов, и первые три я помню наизусть до сих пор.