Книга Панцирная пехота, страница 54 – Денис Громов

Он сел в нашей траншее, разложил её на коленях и часа полтора расспрашивал.

Меня - про склон.

Я рассказал ему всё: и про песчаные прослойки, и про мокрое пятно, и про то, что мы прошли зигзагом от полосы к полосе, и про семь уступов, и про то, сколько это заняло.

Он записывал.

— Старший сержант, а вы это где освоили? - поинтересовался он.

— Нигде. Сообразил на месте.

— На месте, - повторил он и что-то отметил. - А ежели вас попросят это изложить письменно?

— Изложу, отчего же.

— И когда изложите?

Я поглядел на него.

Он был чистый, выбритый, в сухой шинели, и он приплыл сюда четыре часа назад.

— Как только будет бумага, товарищ лейтенант, - отозвался я.

Он полез в планшет и достал десять листов.

— Бумага есть, - произнес он. - Пишите.

Луконин нашёлся на четвёртые сутки.

Он не приплыл и не пришёл - его принесли.

Точнее, он пришёл сам, но последние восемьсот метров вдоль берега его вели под руки двое, и вели так, как ведут человека, который ещё держится на ногах исключительно из упрямства.

Я его сперва не узнал.

За четверо суток он оброс щетиной, лицо у него стало серое и опало, а левая рука была примотана к туловищу поверх гимнастёрки грязным полотенцем.

— Ковалёв, ты, что ли.

Он остановился в трёх шагах и оглядел меня с ног до головы - медленно, как в первый день на полосе.

— Ты, значит, тут, - произнес он.

— Тут, - подтвердил я. - А ты откуда взялся?

— Снизу? - он мотнул головой вдоль берега. - Нас на полторы версты снесло, мы там и вышли.

Его усадили на ящик у самой воды.

Он сел и минуты полторы молчал, глядя на реку, и я не торопил, потому что понимал: он не отдыхает, он собирается.

— Сколько вас вышло? - не выдержал наконец Ткаченко.

— Из роты? - Луконин пошевелил здоровым плечом. - Из роты девятнадцать.

— Из скольких было? - уточнил он.

— Из восьмидесяти четырёх, - ответил Луконин отсутствующим голосом.

Никто ничего не сказал.

Ткаченко отвернулся и стал ковырять носком сапога глину.

— Мель, - выговорил Луконин, глядя на воду. - Посередине мель, полста метров в поперечнике. Её ни на одной карте нет, потому что она песчаная и её каждый год сносит.

Он потянулся здоровой рукой к фляжке, и Гладышев успел раньше - открутил крышку и подал.

— Мы на неё сели все разом, - продолжал Луконин, отпив. - Четыре лодки в ряд. И встали. И покамест сталкивались, по нам клали с двух точек.

— Долго стояли-то? - не выдержал Гладышев.

— Не знаю. Мне потом сказали, минут семь.

Он вернул фляжку.

— Семь минут, Ковалёв. Из восьмидесяти четырёх девятнадцать. Это, ежели считать, по человеку в четыре секунды.

Я сел на песок рядом с ящиком.

— Ты сам-то как? - спросил я.

— Ключица, - он поморщился. - И плечо разворотило. Меня Гурин вытащил, я плыл на нём, как на бревне.

— А Гурин где?

— Гурин там остался, - ответил Луконин. - Он меня до берега довёл и обратно пошёл, за вторым.

Он замолчал.

И молчал долго, минуты две, и никто его не трогал.

— Ты про мель наверх доложил? - не выдержал я наконец.

— Кому докладывать-то? - огрызнулся он. - У нас связи третьи сутки нет.

— Тут есть, - возразил я. - Ночью провод протянули.

Луконин повернул ко мне голову.

И я увидел, как в его сером опавшем лице что-то включилось - впервые за весь разговор.

— Где связь? - потребовал он.

— В траншее наверху, у Севрюка, - доложил я.