Книга Панцирная пехота, страница 36 – Денис Громов

— Да не будет там так! - вскинулся он. - Там берег, а не это!

— Ткаченко, погоди спорить.

— Чего годить-то?

— Ты по глиняной осыпи лазал?

Он замолчал.

— Никогда не лазал, - произнес я. - И никто из вас не лазал. И ни один человек в этой бригаде не знает, как она себя ведёт, когда на неё встанешь мокрым сапогом ночью первого октября.

Он поглядел на обрыв.

— А вы знаете?

— И я не знаю, - признал я. - Я поэтому её и подрезал.

* * *

Между четвёртым и пятым заходом я сделал одну вещь, о которой стоит рассказать отдельно.

Я построил их и объявил новое правило.

— С этого часа на обрыве работает голос. Кто первым увидел что-нибудь не то - кричит одно слово. Не объясняет, не рассказывает - одно слово.

— Какое такое слово? - не понял Гладышев.

— Какое подойдёт. Увидел бревно - «бревно». Осыпь поехала - «осыпь». Верёвка не держит - «верёвка».

— Дык а если я не знаю, как оно называется?

— Тогда кричи «стой».

Ткаченко почесал за ухом.

— Товарищ старший сержант, а немец не услышит?

— Услышит, само собой.

Взвод замолчал.

— Услышит, - повторил я. - И это, Ткаченко, вопрос правильный, я его сам себе три ночи задавал.

— И чего надумали?

— Надумал вот что. Ежели ты крикнул одно слово - тебя услышат и, может, положат очередь на голос. А ежели ты промолчал - второй номер полезет туда же, куда ты, и вы ляжете оба.

Я оглядел их.

— Одно слово стоит одной очереди. Молчание стоит двоих.

Никто не возразил.

А через месяц, на правом берегу, это правило вошло в бригаду целиком - не приказом, а само, потому что его переняли соседи, а от соседей другие.

Только тогда его уже называли не по-моему.

Его называли «кричать по-луконински», потому что Луконин со своими начал его применять раньше нас и делал это громче.

Я потом об этом не жалел ни минуты.

* * *

Пятый заход был на следующее утро.

Я к тому времени сделал так: ступеньку оставил, осыпь укрепил, а сверху, в траншее, положил поперёк бревно - так, чтоб вылезающему оно попало под руку и чтоб непонятно было, за что хвататься.

Ткаченко полез первым.

Дошёл до осыпи, встал на ступеньку, поднялся к траншее - и вот тут случилось то, ради чего всё и затевалось.

Он увидел бревно.

И не остановился.

Он не стал разбираться, откуда оно и надёжно ли. Он крикнул одно слово - «бревно!» - и, не хватаясь за него, перевалился через край плечом, лёжа, распределив вес.

А второй номер, услышав это слово, уже полез иначе.

Пятьдесят восемь секунд.

Я стоял внизу с секундомером, и у меня, честно говоря, стояло в горле.

— Стоп, - скомандовал я. - Все сюда.

Они собрались. Мокрые, злые, в глине по локоть.

— Ткаченко, ко мне.

— Слушаю вас.

— Кто тебе велел крикнуть «бревно»?

Он подумал.

— Никто не велел. И не отрабатывали мы такого.

— Тогда откуда взял?

Ткаченко пожал плечами.

— Дык оно там лежало, - обронил он. - Надо ж было сказать.

Я обвёл их взглядом.

— Вот, - выговорил я. - Вот это и есть то, чему мы учимся.

— Чему? - не понял Гладышев. - Что вы ступеньки прячете?

— Тому, что делать, когда нет ступеньки, - пояснил я. - И тому, что кричать, когда лежит бревно.

Я поднял секундомер.

— Первый заход - пятьдесят одна, - объявил я. - Пятый - пятьдесят восемь. Разница семь секунд. А во второй раз, когда я убрал ступеньку, было минута двадцать восемь.

Я сделал небольшую паузу.